Реалисты

Последний разговор с отцом оставил кислый… нет, горький, острый осадок. Морико нашла себе новую причину не спать ночами, шныряя в раздумьях. С одной стороны, больно кусало осознание, что Рана она, как оказалось, совсем не знает. И, собственно, не то чтобы должна… Но все же, все же… Она перестала бояться его, они наладили контакт и, насколько в их случае возможно, сдружились. Ну или хоть бы просто стали деловыми партнерами. Тоже своего рода отношения. Межличностные. Морико казалось, он ей открылся — в своем искрометном юморе, в своих надсадных шуточках, в своей хитрющей кошачьей улыбке и загадочных фразочках. И она сама отвечала ему тем же, делилась важными вещами. Но с другой, Аруми просто не верила, что Хайтани мог на такое быть способен. Он с теплотой и нежностью отзывался о погибшем младшем брате. Или это была лишь партия из оперы «Громче всех на похоронах плачет убийца»? Девушка колебалась. Отцу было незачем ей лгать, но он столько лет молчал о Бонтене. У Рана же не было причин быть честным, но именно он открыл ей глаза на реальную жизнь ее семьи. Противоречия вступали друг с другом в противоречия, у нее уже плавился мозг от всех этих секретов, молчанок, бандитов и Бонтенов. Это уже замечал отец за завтраками и тем, что дверь в комнату дочери вечно закрыта. Это уже замечал и Ран, который не упускал возможности пошутить, что Морико в облаках витает, уж не о нем ли замечталась, все такое… И как же дергало от мысли, что он частично прав: мысли Аруми занимал Хайтани всецело и давно. — Каким был твой брат? Вопрос и неожиданный, и нет. Ран любил рассказывать о временах безбашеной юности, когда они с его младшим развлекались и хулиганили. Доразвлекались, кстати, до исправительной школы. Дважды. Морико слушала с тихим интересом, про себя радуясь узнать об этом человеке что-то новое. И вот узнала, чему теперь рада не была. — А у тебя натурально голубые волосы? — ответил вопросом на вопрос Хайтани. — Ну да. — девушка задумчиво накрутила на палец волнистый локон, будто проверяя его цвет на свету. — Будешь перекрашивать в черный после школы? — Ни за что! — Морико не боялась обескуражить своим вопросом напарника, но теперь чувствовала, что с ней делают то же самое. — Мне все нравится, это другие пусть темные очки надевают. К тому же я не собираюсь в офис, я буду артисткой. Мне незачем превращаться в серого планктона. Ран тихо засмеялся, склонившись над бумагами. У него у самого были крашеные цветные волосы и, как у любого якудзы, татуировки. Он был так же далек от черно-белого офисного дресс-кода, как сама Аруми от его гангстерского мира. Сегодня они собрались в уже купленном и оформленном (легально ли?) здании будущего ресторана, чтобы обсудить дизайн интерьера. Как оказалось, Ран занялся этим досконально и уже заказал несколько проектов интерьера — один другого лучше! Может, значит, себе позволить. А еще считает, что Аруми должна поучаствовать и на этой этапе, раз сама заварила эту кашу. А она и не против. Дело, конечно, в ресторане и возможности создать что-то грандиозное. И немного в Ране. Морико склонялась к варианту, наиболее похожему на первый ресторан. — А вот мой Риндо красил волосы в голубой: прядками, целиком, слоями, скрытое окрашивание. Очень любил этот цвет. Аруми почему-то так удивило это откровение, которого она уже и не ждала. Казалось, Хайтани просто переводит тему. А он подводит ее к любимому брату. — Риндо был очень активным парнем, — начал рассказ Ран, закрыв чертежи и наброски в планшете. — Драчливым, куда без этого. Немного дурашливым. Веселым. Музыку любил, даже в училище поступал, но так и не закончил. — опередив ее вопрос, мужчина пояснил: — Играл он на пианино, как и ты. Мечтал стать диджеем, мы должны были открыть клуб, но почему-то начали с ресторана, черт бы его побрал. В целом отличный, нормальный парень был. Половина меня. В последней фразе было столько застарелой боли, столько чего-то замолченного и скрытого, похороненного, как и человек, о котором речь идет. Морико стало не по себе. Стало больно и стыдно, что она подозревала его, что не могла остановиться в своем интересе. Ран задумчиво посмотрел в полоток, после чего вернулся к планшету. — Как он умер? Вопрос — точно выстрел пули. Аруми тяжело вздохнула. Она уже знала, насколько верна ее ассоциация. — Я его убил, — пожав плечами, ледяным тоном выдал Хайтани, внимательнее рассматривая какой-то чертеж. Девушка почувствовала себя так, словно температура в комнате опустилась до предела, и можно даже выдохнуть облачко пара. Руки замерзли, пальцы заледенели, пришлось укутать их в рукава кофты. Ран будто и не заметил ее реакции. Морико резко захотела убежать. И прикусить себе язык. Потому что спросила: — Как это произошло? — Пулей в затылок, я ведь говорил. Гуманная смерть. — В смерти нет ничего гуманного! — выпалила Аруми и почувствовала, как холодные щеки опаляют непрошенные слезы. Хайтани удивленно поднял на нее глаза, но девушка тут же отвернулась, закрывая лицо руками. Нельзя, нельзя, нельзя так говорить! Нельзя, нельзя, нельзя так просто умирать! Ран отложил планшет в свой портфель и порывисто обнял ее со спины. Морико даже понять ничего не успела, поэтому лишь плотнее прижалась к его рукам, скрестила их на своей груди и прижалась к нему спиной. Почему ей спокойно с ним? Почему так тепло, даже после того, что она узнала? Почему его шепот в затылок действует так гипнотически и приятно? Морико развернулась, прижимаясь к его груди. Ран принял объятия и осторожно коснулся лбом ее плеча, позволяя пережить эту эмоцию. — Хочешь, съездим и навестим его? Сейчас. — Где? — не поняла пианистка. — Где же дом мертвецов? На кладбище. ____ Ехать на кладбище с бандитом и одним перцовым баллончиком — очень плохая идея. Наверное, поэтому Морико и согласилась. Опасные авантюры — ее стезя в последнее время, а молча идти за Раном — особый фетиш, которому нет логичного объяснения. Девушка просто молча вытерла слезы и села в его машину, и, наверное, не выпрыгнула бы из нее на ходу, даже если бы неслась она в пекло ада. Доверять Хайтани — это просто опасная привычка, хуже чем сигареты, и сколько себя за нее ни ругай, никуда она не денется. Городские здания мелькали по обе стороны ветрового стекла стремительно. Морико такие видела впервые. Но вскоре они сменились иными, непривычными зелеными фонами — лес, поросль некошеной травы, лужайки с кустарниками. Светило солнце, пришлось оттопырить козырек или натянуть, как Ран, солнечные очки. Аруми была удивлена. И чуть расстроена, что не слышно пения птиц, а только рев мотора и ветер (хоть и в этом тоже была своя музыка). Но страха как не было, так и не возникло. Должно быть, она сходит с ума. Нельзя так рисковать, даже если до жути интересно. Но только задаваться вопросом, хочет ли она провести больше времени с Хайтани, Аруми не хотела. — Мой брат при жизни боялся огня из-за одного случая в детстве, когда мы сильно заигрались, — пояснил зачем-то Ран. — Даже сигареты электронные курил, над ним весь Бонтен смеялся. Так что я решил его не кремировать. Так похоронить. Морико вся съежилась от того, каким спокойным тоном он произнес это. Сама она до сих пор не могла спокойно говорить о смерти матери. В какой-то момент они свернули с большой дороги и оказались на пустыре, за которым располагалось старое кладбище. Аруми удивило, что Хайтани выбрал такое архаичное место для захоронения, но задавать вопросов не стала. Да и не к месту они. Кладбище встретило их ржавыми скрипучими воротами, сплошь заросшими дурнокленом. Ран дернул со всей силы, чтобы получилось отворить калитку. Казалось, здесь давно никого не было. Казалось, здесь никто, кроме него, не бывает. Кладбище было словно заброшенным. С оградок могил давно слезла краска, холмики — новые пристанища мертвецов, — заросли высокой травой. Ран шел уверенно, точно зная дорогу, будто (ведь) ходил ею десятки раз. Аруми плелась прямо за его спиной, то со вскриком «ой!» перепрыгивая неровности, но выпутывая юбку из репейника. Бандит на это только усмехался и помогал своей спутнице с препятствиями. А потом и вовсе взял за руку, чтобы та не отставала. Морико не понимала, отчего теперь горит ее лицо: от смущения или от стыда собственной неловкости. Наконец, они остановились. И Морико ахнула, поражаясь тому, как надгробие Хайтани Риндо отличается от всего вокруг. Это был склеп. И места в нем было два — одно пустое. У Аруми пошли по коже мурашки. Она поняла, для кого оно. — Мы с братом любили шароебиться по всяким заброшкам. Вот я и решил сделать его последним пристанищем заброшенное христианское кладбище, где не хоронили никого вот уже полвека. — Какое внимание к деталям… — воздохнула девушка, рассматривая фото на надгробии и сравнивая умершего со стоящим рядом человеком. Сходство она нашла поразительным. Младший брат был столь же красив, как и старший. Ран на это лишь усмехнулся. — Просто люблю его. Когда человек дорог, дорог каждый его волос. — Тогда зачем вы его убили? — вырвалось у Морико после подобного откровения. — Так любили, что не могли позволить жить? — В машине расскажу. Не нам тут стоять и ждать вечности, — неменяющимся тоном ответил Ран и чуть отошел, закуривая. — Помолись пока лучше за душу моего усопшего брата, а то я хайтанист до мозга костей. Люблю и верю лишь в себя. «И будто меня обращаете в вашу веру, — над очевидной шуткой Аруми серьезно задумалась, но все же исполнила его просьбу, закончив молитву так: — Уважаемый господин Риндо! Я не знаю, каким чудом или дьяволом, но ваш брат стал мне важен. Я помогаю ему исполнить вашу общую мечту. Пожалуйста, благословите наши деяния, и пусть все у нас получится!» Морико поднялась на ноги, отряхнула колени. Путь до машины прошел в неловкой тишине. Ран шел впереди, не оборачиваясь, пока у его спутницы бешено колотилось сердце. Идти оказалось проще по протоптанным участкам. Зеленое море расступалось перед ними шелковистыми травинками и островками колючего репейника. Казалось, прошла вечность, прежде чем они вышли с кладбища и двинули к машине. Морико с сожаление оглядела свои поцарапанные ноги, испорченную юбку и грязные босоножки. Рана, кажется, пыль и грязь на брюках и туфлях не волновала. — Когда-то Бонтен был еще маленькой организацией вчерашних школьников, — начал Хайтани, как только она оказались в салоне. — Ну, я рассказывал. У нас были враги, конкуренты и прочая массовка. Мы с Рином всегда работали вдвоем, и ему это не шибко нравилось. Он хотел какой-то самостоятельности, свободы, как-то выйти из-за моей спины, потому что я всячески старался уберечь его. И вот. Как-то раз я отпустил его на переговоры в одиночку. И это моя главная ошибка в жизни. Никогда не прощу. Переговоры прошли неудачно. Но, собственно, их и не было. Моего брата просто схватили и потребовали подчиниться их уничижительным условиям, которые бы просто поставили нас в зависимость от этих ублюдков. Палец в спичечной коробке прилагался. Весь Бонтен теперь участвовал в переговорах, но у них было лишь свое условие. Уперлись, как бараны. А пальцы все шли. Я не находил себе места, но в один момент ко мне пришло решение. Майки и тот сученок все не могли договориться, а я решил проблему. Подослал туда одного из наших, чтобы он или спас моего брата, или закончил его страдания, если вариантов нет. Я решил, что лучше получу его целым, чем кусками, и похороню по-человечески. Тот человек сделал свое дело. И погиб сам. Кажется, спастись возможности не было. Именно я отдал приказ убить в случае чего. Я братоубийца. Он был младше меня на полтора года, а теперь на много лет и на столько же старше. Он говорил ровным, спокойный тоном человека, давно свыкшегося с произошедшим. Он смотрел прямо перед собой на пустырь, ни одна его мышца не дрогнула. Морико едва сдержалась, чтобы снова не заплакать. Из-за чего? От жалости? От того, что Ран так много лет тащит не свою ответственность? Морико не видела в его поступке убийства. Только отчаяние и безысходность. — У моей мамы случился инсульт, когда я была маленькой, а вместе с ним паралич, — решила ответить откровенностью на откровенность Аруми, хотя тоже рассказывала об этом ранее. Просто момент такой. — Сколько ее помню, она лежала на диване в гостиной и часто плакала. Она не хотела, чтобы мы с папой видели ее такой. Но зато она любила, когда я играю на ее пианино, неловко, неуклюже, но все же создавая музыку. Именно она настояла на том, чтобы я занималась этим, ведь у меня хорошо получается и слух музыкальный имеется. Она умерла, когда мне было двенадцать. — Тяжелая судьба, — кивнул Ран. — Да… врагу такой болячки не пожелаешь. — А я про тебя. Морико посмотрела на него все же слезящимися глазами. Еще никогда никто ее не жалел, никто не замечал вспыльчивый и капризный характер больной женщины, еще никто не думал, что сама Аруми столько лет занималась музыкой из-за чужого желания, а после продолжила, потому что других вариантов не видела. Стать известной пианисткой — мечта матери, которая перевалилась на дочь. Морико ни о чем не жалела. Просто было грустно думать об этом. Пусть Ран и не знал всего этого, он ее пожалел. Сам не зная, за что. Понимая, что сейчас снова заплачет, Аруми сделала самое импульсивное и резкое, что только ударило в голову: отдала свой первый поцелуй якудзе. Сердце бешено забилось от осознания, что она способна на такое, но девушке было уже поздно останавливаться. Да, место и время совсем не для романтики, но что делать с неожиданно возникшим желанием? Морико перелезла на водительское сидение, оказавшись на его коленях. И не успел Ран даже слова сказать, притянула его к себе за лацканы пиджака и прижалась к губам, целуя.