И звучал менуэт

События разворачивались стремительно и ужасно неправильно, но Альфред не терял надежды, что все может, просто обязано закончиться хорошо. Склонность верить в лучшее даже при худших вводных — а это определенно были они — неизменно питала его наивность, хотя за последние пару дней они с профессором терпели столько неудач, что значение их близилось к неисчисляемому и от мыслей о них начинала болеть голова. Они не смогли остеречь Сару. Не смогли обмануть графа относительно истинных причин посещения замка. Не смогли свершить главную цель — уничтожить вампиров (вина в том была на нем, на Альфреде, а расплачивалась за мягкотелость, увы, не одна его совесть). Им не удалось сломить мощное, порочное рабство, коим граф удерживал Сару. Не удалось предотвратить укус — оторопь, вскрик и алые струи по коже, чего ему не забыть — и отраву, что ныне пульсировала у нее в венах, обращая душу ко тьме и заставляя Альфреда страдать, точно сердце его могло разорваться от горя в любой момент… Проще говоря, они терпели неудачи там, где другие охотники на вампиров преуспевали. Это было похоже на сказку — злую, нелепую: герои проигрывали, чудовища побеждали, красавица изнывала в их лапах. Неужели судьба имела дурной вкус к шуткам? Но логика ведь подсказывала, что плохой конец в борьбе за добро невозможен, что экспедиция должна увенчаться успехом: великие интеллектуалы, коими они с профессором, безусловно, являлись, люди науки, вооруженные кольями с молотком и распятием, вышли победителями из сложнейшей схватки с силами тьмы… Вместо этого они танцевали — топорно и безобразно — менуэт с толпой обветшалых, изъеденных червями и молью вампиров в половине первого ночи в замке, затерявшемся среди вьюг Трансильвании, и пытались придумать, как им сбежать. Ничего более не оставалось, кроме надежды. Было ли это смешно, даже глупо, — держаться за нее пред лицом самых зыбких, самых крохотных шансов? Цепляться за нее, исполненную идеалов, будто скверна могла испариться по мановению воли? Отчаянно верить, что истинная любовь, благие намерения и храброе сердце — ну, пытавшееся быть храбрым, а это тоже что-то да значило — могли одержать верх и сейчас, когда все трое были в ловушке? — Псс, юноша! Альфред моргнул, возвращенный в чувство похлопыванием по плечу и ржавым скрипом металла. Наставник семенил, едва превращая шаги в танцевальные, прямо за ним, и его низкий шепот перекрывался грохотом, сравнимым с падением двадцати кастрюль. — …Профессор? — переспросил Альфред уголком губ, не сводя глаз со своей партнерши. — Для нее еще не все потеряно, мой мальчик! — горячо зашипел Абронзиус ему в ухо. — Она проходила возле меня минуту назад. Пока никаких клыков, и бледность абсолютно нормальная. Она все еще жива. — Жива! — Альфред готов был разрыдаться от счастья. — Слава богу, я думал уже, что… — Да, да, а теперь слушай внимательно, — перебил тот, деловитый и собранный. — Мы встретимся в центре зала в следующий раунд, я досчитаю до трех, а затем… Слишком поздно. Композиция завершилась, сигнализируя о смене партнеров, и профессора от него отшвырнуло, унесло обратно в толпу полупрозрачных, чинно кружащих трупов с запавшими глазами и пожелтевшими клыками, в потерявшем былой шик рванье, — и он скрылся за особенно стройным, пластичным вампиром, одетым во все фиолетовое, — графским сыном. Альфред оградился веером, наклонившись так низко, что подбородок касался груди. Никакой из планов не должен иметь и намека на то, чтобы рисковать с этим конкретным вампиром, с этим блудным и подлым созданием ночи, — Альфред понял это, лишь мазнув взглядом по статной фигуре. Колени задрожали от неоформленной мысли, что может произойти, обнаружь его Герберт. Учитывая все обстоятельства, было чудом, что никто их не раскрыл до сих пор: Альфред, щуплый и малорослый, утопал в богато расшитом камзоле, чья ткань оседала на плечи и вынуждала горбиться, быть в амплуа несуразной, неповоротливой куклы. Он украл — позаимствовал — наряд у элегантного французского дворянина, которого, судя по гравировке на веере, звали лордом Андре. И кто в этой комнате знал в лицо элегантных представителей мужского пола, обитавших на замковом кладбище, если не Герберт? Альфред ссутулился в парче своего костюма — такой же, как у всех здесь, гнилой, — стараясь казаться как можно меньше, когда виконт прошествовал мимо, шелестя атласом и кружевами. Его заливистый, звенящий экзальтацией смех засел не в ушах, но в горле — жеманно и колко; с позорного эпизода в ванной, где профессор едва спас его человечность и честь, мальчик не сомневался: кошмары о Герберте будут мучить до скончания дней. Он чуть расслабился, когда последняя пшеничная прядка затерялась меж спинами приглашенных. Все еще жива, жива, жива… Слова профессора были как мантра — и сердце билось набатом при одном лишь воспоминании. Все еще жива! Его милая Сара, его любовь, его смысл и жизнь — для нее оставалась надежда. Альфред мог бы петь, окрыленный, и декламировать сборник поэзии — тот самый, на чьей обложке зиял характерный след. Он осторожно высунулся из-за веера, осматривая упорядоченную па толпу в поисках девушки. Графа было легко найти — и вновь задрожали колени, — всего в черном среди разномастного месива; он возвышался над свитой. На щеке его рдело пятнышко крови. Крови жертвы… Прямо как в том страшном сне. О боже, ему в который раз захотелось хлопнуться в обморок. Сосредоточиться — он был обязан сосредоточиться, обязан сохранять спокойствие ради Сары. Она, разумеется, вальсировала с фон Кролоком, и ее тельце просто таяло в складках его плаща, порхая вне поля зрения? Альфред вытянул шею и приподнялся на цыпочки, балансируя в сапогах, заимствованных не по размеру, — и вдруг споткнулся. Мгновение длилось секунду; его нога зацепилась за отороченный лентой плащ, ткань, треща, скрутилась вокруг лодыжки — партнерша хмыкнула в неудовольствии. — Извините… простите… Слова вырвались против воли, робкие и рефлекторные, и он прикусил губу. Глупый, до чего же он глупый! Его любезность сгубила б их всех — Альфред бы себе этого не простил. Он крепче сжал веер, притиснув к лицу и пучась в прореху меж плашек. О нет. Виконт остановился на полушаге, соседствующий с парой Альфреда, и прекратил смеяться; между бровями его — подведенными, без того эталонной формы — образовалась морщинка. Он будто уловил краем уха несоответствие, трепет, отличный от мерного колебания. С неторопливым тщанием оглядел бальный зал. Не паниковать, не паниковать, не паниковать… Но Альфред паниковал, как ребенок, и у него пересохло во рту, а ладони вспотели и скользили по ладоням партнерши, когда она завращалась вокруг него, и конструкция свалявшихся локонов на миг закрыла обзор — уже в следующий виконта поблизости не было. Альфреда мотало от гула в ушах и сердца, застрявшего в глотке; он оступился и оттоптал замаранный прахом подол. О господи, опять все было неправильно! Неужели Герберт заметил неладное? Поспешил ли предупредить монструозного слугу-горбуна? Или, что куда хуже, Его Сиятельство? Если тот их разоблачит, от них, верно, и костей не останется… Мелодия внезапно сменилась; партнершу подхватил другой собрат по могиле, тогда как новая пара рук обернулась вокруг его талии — это не имело значения. Ничего не имело значения, кроме поиска Герберта, и в животе у Альфреда разрастался обмерзлый ужас, так что с первым плавным движением он принялся вертеть головой, позабыв о манерах, ища белое золото среди волн разложения. Руки на талии сжались, сдавились — и его замутило от осознания. — Однако, дражайший мой лорд Андре, века минули с тех пор, как я последний раз застал вас таким энергичным, запечатлел ваш полный отдачи танец… К вам словно вернулась молодость. Альфред открыл было рот, но не издал и звука: страх лишил его голоса. Пригвоздил к месту. Впрыснул яд немоты под язык — обмякший и бесполезный. Он не мог вспомнить, как закричать, забиться, высвобождаясь, — не мог сделать что-либо. — Ваша походка пружиниста в этом году, феноменально, — продолжил виконт. Он говорил злорадно и мягко, с некоторым придыханием, как если бы был в восторге от своего открытия. — Вы могли бы сойти за мужчину вдвое моложе себя, верьте, вы полны юношеского легкомыслия и… — напомаженный рот припал к кромке уха, — жизни. И тут Альфред ощутил, как тело его, дотоле оцепеневшее, действует само по себе, как первобытный инстинкт берет верх над пониманием происходящего, как ладони сжимаются в кулаки и напрягается каждая мышца — и усиливается объятье виконта. Это случилось так быстро, что он изумленно выдохнул, не потрудившись вдохнуть, ахнул и едва устоял на ногах, поддерживаемый его хваткой. — Если ты побежишь, дорогой, — шепот стыло обдал неприкрытую шею, и приевшийся, но оттого не переставший быть тошнотворным шлейф тления засвербел у Альфреда в горле, побуждая ждать повода откашляться и отплеваться, — я снова подставлю тебе подножку и позову отца. А он будет, ох, недоволен, прознав о вашей маленькой шалости. Имею в виду… В его голосе вибрировал смех — пьяняще-звонкие, чарующие переливы, к концу фраз окаймленные контрастно мерзким хихиканьем. — …я нахожу это забавным до одури и достаточно остроумным, но, видишь ли, отец не склонен зацикливаться на качествах жертв, когда разрывает им глотки. О Господи. Альфред постарался, чтобы самообладание его не покинуло, потому как сердце пробивало грудину и это было физически больно. Загнанный, сбитый стук отдавался во всем теле дрожью, и крик — нечто среднее меж всхлипом и вздохом — грузно окаменел. — Тише, любовь моя, я просто дразнюсь, — урча, оповестил его Герберт. Согнулся — он был высок, исполински высок и сложен монументально, — дабы уронить подбородок мальчику на плечо и щекою приникнуть к щеке. У Альфреда вызвала дурноту разнеженная сокровенность. — Не бойся. Я буду вести себя подобающе, обещаю. Papa посадил бы меня под домашний арест на столетие, начни я трапезу до закрытия бала! Твоя шейка в безопасности рядом со мной. Это странно, возмутительно нелогично — слышать подобное, обмирая в объятьях вампира. Но уличить оппонента в абсурде Альфред не решился из веского соображения, что может захныкать, чем подогреет дьявольский аппетит. — Альфред, милый Альфред… — нараспев повторял вампир, смаковал его имя, томно прильнув к плечу. — О, как я рад тебя видеть! Я рассчитывал провести некоторое время с тобою наедине, прежде чем случилось бы… то, что случится позже. Ну, ты же в курсе планов отца? Он намерен угостить тобой и твоим драгоценным профессором чернь, как танцы закончатся, — Герберт цокнул языком и поморщился. — Не представляешь, как меня удручает перспектива ругани со всей нашей свитой за то, чтобы попробовать тебя, сладкий, на вкус… Он вздохнул чересчур уныло, чтобы в эмоции не угадалось лжи, и в Альфреде шевельнулось роптание, смутная обида на непринужденность, с коей виконт обсуждал с ним его незавидную участь. — …что подводит меня к сути дела, chéri, — отвлек его от терзаний Герберт, сделавшись непривычно серьезным. — У меня своего рода предложение. Полагаю, я нашел способ получить желаемое нам двоим. Компромисс, если тебе угодно. Альфред удивленно моргнул. — Ах, я знал, что завладею твоим вниманием! — в улыбке его и тоне искрило самодовольство. — Я собираюсь тебя отпустить, и в этот раз ты не предпримешь попытки к бегству? Хм-м? Хорошо. Больше никаких переглядок, украденных фраков, и самое главное… Бальный зал превратился в мешанину цветов, грязных и подтекающих, подобно краскам с холста, со слезами свечного воска, — Альфреда развернули лицом к своему пленителю; скорость была нечеловеческой — он пошатнулся, закрыв глаза. И веер — нет, только не веер, он нуждался в нем, в иллюзии защиты, единственной и последней! — был ловко выхвачен из овитых тремором пальцев. Герберт, сложив его жестом, полным изящества, отправил себе в рукав. — Больше не прячь свое личико за этой отвратной штукой. Он не дал загородиться ладонями, поймав за запястья на полпути, — боже, какие длинные, гибкие кисти. Альфред сознавал себя кроликом, с которым не наигрался питон, и боролся с порывом спрятаться за первой колонной, но тут виконт тряхнул рукавом, позволяя злосчастному вееру выпасть из ткани, и придержал им ему подбородок — неторопливо, настойчиво, пока Альфреду не осталось иного, кроме как глянуть в лицо. Виконт был еще ярче, еще безвкуснее в этой парче и блестках, в сиреневом бархате, еще — невыносимо — ближе. Пришлось проморгаться: стало до рези в глазах ослепительно от витков серебре́ной нити, от струящегося лоска плаща и инфернально глубокого взгляда. Это было все равно что пытаться смотреть на солнце — если б оно являло собой взрыв пурпура и оборок, рюш, клиньев-ногтей и шелково-длинных волос. И все же Герберт — как и его отец, о ком сама мысль ввергала в животный трепет — обладал магнетизмом. Очарованием, свойственным смертельно опасным хищникам — и юным прелестницам. Чем-то в том, как он двигался, с вальяжной ленцой и крадучись одновременно, как силен, грациозен был в каждом жесте, как смотрел — почти не мигая, и радужки зеленели поразительно чисто и светло, и взор этот мог заставить забыть обо всем, если не отводить собственных глаз слишком долго… Именно очарование, темное по сути своей, рассыпалось вдоль контура вен покалывающим беспокойством. Потому что одно дело — читать о соблазнении вампирами жертв в толстых затертых книгах, попутно обсуждая с профессором, и совсем другое — такой жертвой стать. Однако сейчас у виконта, казалось, на уме были иные вещи, помимо своей незатмеваемой привлекательности. Он стоял, пристроив ладонь на бедро, а второй подперев подбородок, и лицо его буквально сияло, озаряясь улыбкой, пока он изучал Альфреда с головы и до самых ног. — Mon trésor, ты просто умница, — заключил Герберт, простерев к нему руку, чтобы оправить камзол. Воздух потяжелел, наполняясь густой едкой пылью, — мальчик закашлялся. — Прятаться на виду, маскируя свой запах тем же путем, что и внешность! Неординарно. Я уже подумываю спросить лорда Андре, можно ли нам оставить его костюм: тебе он идет куда больше, чем когда-либо шел ему… Ну а теперь, мой сладкий… Он сделал не шаг вперед — выпад, зловещий и резкий, пронзая мальчика взглядом; Альфред не смотрел, но почувствовал, как точеная кисть, украшенная перстнями и частоколом ногтей, твердых и крючковатых, обхватила его, — и сразу понял, глотая страх вместе с вязкой слюной, с чем обратится Герберт. — Не окажешь мне честь? Мы, в конце концов, на балу, и я хочу потанцевать. Он сжал руку Альфреда в своих ладонях и приложил к груди, как оберег или талисман, — мальчик едва не взвизгнул: до него дотронулась гнусь могилы. — И ты как благовоспитанный, учтивый и вежливый юноша, коим ты и являешься, не подумаешь отказать в танце хозяину бала, не правда ль? Его губы, бескровные под слоем помады, растянулись в усмешке — она пробрала до костей: навершья клыков, зазубренных смертоносно, в обрамленье лилового. Ну почему он не сбежал всего парой раундов раньше, пока представлялась возможность? — П-пожалуйста… Я… — слова увядали в дрожи, и Альфред сомневался, что вообще говорит, меж тем как рука его леденела в ладонях Герберта. — …Я предпочел бы не делать этого. Вы знаете, у меня очень плохо выходит. Вы же танцевали со мной. Не раз. Так что, если в этом нет реальной необходимости… Уповая на снисхождение, он попробовал вытащить руку, но виконт лишь вздохнул, возводя глаза к потолку, будто услышал что-то на редкость вздорное и малосущественное. — Уверяю тебя, Альфред, твои проявления храбрости чрезвычайно галантны и трогательны, но сейчас неуместны. Я сказал, что хочу танцевать с тобой. Он был как ребенок, капризный эгоистичный ребенок, хотящий кусочек торта, — и торт, конечно, права голоса не имел. — Мы присоединяемся, ну же, — он поднял кисть Альфреда к плечу, устраивая на бархате фрака. — Ты держишь меня вот так, помнишь? А я тебя обнимаю… Он продел руку под полурасстегнутый, полудраный камзол и обвил вокруг талии — касание было, как стекло, холодным и гладким, и унизительно, пошло знакомым. Только не снова, не снова, не снова… — Вот так, — кивнул Герберт, притягивая его ближе, грудью к груди, и ему пришлось встать на носочки и запрокинуть голову, дабы зрительный контакт не прервался. — Именно так. Держись за меня и следуй примеру. И дорогой… Виконт был счастлив до безграничности — мальчик, не стесняясь, смурнел. Отразил ядовитую радость вызовом, на который только осмелился. — …пока мы начнем обсуждать, стоит ли твоя Сара укуса, будь аккуратен, чтобы вновь не споткнуться, договорились?