И звучал менуэт

И прежде чем Альфред успел среагировать, перевести дух или подготовиться к неминуемой пытке — она началась. Клавесин звучал так, будто его не настраивали пару-тройку столетий; он гремел, и трещал, и гудел в такт биению сердца, пока виконт кружил их по залу. Расплывшийся в клыкастой улыбке, отталкивал от себя, чтобы снова поймать в объятья, приседал в реверансах и не сводил лукаво мерцающих глаз. Мальчик, понурив плечи, вперился себе под ноги — отчасти из страха смотреть на Герберта, отчасти из страха споткнуться о свое неумение танцевать. Виконт напевал ему на ухо и высчитывал ритм, беззаботный; свита исполняла кадриль — отошедшая на второй план, точно бы слившись с фоном, но не дающая о себе позабыть. Лунный свет заострял ей клыки и скулы, отовсюду змеилось шипение. Альфред всякий раз фокусировался на каком-нибудь из вампиров — не на окне, канделябрах или пустующем зеркале. Запах сыри и плесени, прелой листвы и черной алхимии делался невыносим — глаза заслезились. Как метафорировал граф? «Опустись со мной на дно» — Альфред его, пожалуй, достиг. Оказался в толпе бездушных, бесчувственных трупов, обреченных на жажду и Вечность. И до чего было жутко танцевать вот так, в сероватом тлетворном мареве, словно схоронили его, не отпев, без креста, в безымянной могиле. Словно он уже занял место средь них. Прямо как в том кошмаре… — Чудесно, не правда ли? — мурлыкнул виконт, выдергивая его в кошмар настоящего. — Смею надеяться, происходящее оправдывает твои ожидания. Вы, ученые, приходите к нам с весьма высокими требованиями, бредя столкнуться с неукротимым, демоническим злом, а я не приучен разочаровывать — даже тех из гостей, кто вскоре станет обедом. Подкрашенная бровь изогнулась, привздернутая. — Однако вас сюда привело нечто большее, чем стремление к знаниям, так ведь, mon cher? Альфред поколебался, гадая, к чему тот клонит. — …Да. Прозвучало скорее как писк, нежели шепот, но это было лучше, чем совсем ничего, — по крайней мере, на прямой вопрос он дал равноценно прямой ответ. И если продолжать в том же духе, поощряя болтливость виконта, побуждая его не кусаться, а говорить, у Альфреда появится шанс на спасение. Боже, как медлительны зимою рассветы… — Тогда скажи мне, chéri, дабы я мог узнать это из твоих уст, а не из уст твоего не умеющего льстить профессора, что именно привело вас на знаменитый полуночный бал в замке фон Кролок? Альфред пожевал губу: откровенность, с учетом недвусмысленных поползновений, Герберту бы вряд ли понравилась. Взгляд прикипел к центру зала, где Сара — его бедная, бедная Сара со съехавшей вбок диадемой и шеей в крови — покорялась движениям графа. — Вы знаете, зачем я здесь, — он с тревогой отметил, как Сару пошатывает на низеньких каблуках, и вдруг испытал неуемную тягу броситься через весь зал и подставить руки, если силы ее оставят. — Я… я хочу спасти девушку, которую люблю. От монстра. От жестокой судьбы. Судьбы хуже, чем гибель. Меж ними повисла пауза. Альфред уговорил себя вернуть взор на виконта: тот хмурился и сжимал губы, отчего стала отчетливей холеность щек. Он пытался осмыслить услышанное — и попытка была не из легких. — Дорогой мой, ты что же… ты действительно веришь, что еще можешь ее спасти? — Да, — выпалил мальчик, готовый обороняться — и атаковать. Зачастил, доказывая больше себе, чем вампиру: — Профессор сказал, она жива и мы блокируем действие яда, у нас есть способ ее вылечить, переливание крови, я много об этом читал, и у профессора есть оборудование… Он смолк: вампир улыбался ему, смотря сверху вниз, отвратительной, терпеливой, жалостливой улыбкой. Наблюдал за ним, как паук за угодившей в ловушку мухой, что в старании вырваться путалась туже и душила себя. — Ты так наивен, любовь моя, — проворковал, заправляя Альфреду за ухо прядь и привлекая к груди, вплотную к мертвому сердцу. Покровительство, сквозившее в жестах, унижало. — Продолжай, продолжай. Я слушаю. Расскажи мне, как вы со своим профессором одержите над нами победу, как драконы будут повержены, принцесса исцелена — и ваша сказка достигнет счастливого, несмотря ни на что, финала! Альфред поперхнулся слюной, кислой и вспененной, и остатки дерзости потратил на то, чтобы вскинуть, насупившись, подбородок. — Я-я знаю, вы измываетесь надо мной, — начал он, проклиная свое заикание, но не оставляя потуги быть стойким и вызывающим. И похожим на бесстрашного убийцу вампиров, который мог бы сразить того, кто вцепил в него пальцы. — Но у нее есть шансы. Даже если вы не хотите этого признавать. Вы думаете, что победили, но это не так. — Не так, mon chéri? — повторил Герберт эхом, словно бы про себя. — А разве мы не?.. Он повел их, не нарушая рисунок танца, по иной траектории — в итоге они оказались у центра, в самом маленьком, узком кругу, точно в удавьих кольцах. — Оглянись, Альфред. Кого ты видишь со всех сторон? Ни тебе, ни твоей возлюбленной не удастся сбежать. Судьба ее предрешена. Ее сердце остановится раньше, чем наступит час ночи, и, полагаю, нет нужды объяснять, как тяжело будет заявить о трепетных чувствах той, кто приметит в тебе лишь закуску. По виску, щекоча, скатилась липкая капля пота. Альфред послушно смотрел — и боялся, хотя мечтал сделать именно это, зажмуриться. Ненадолго забыть, чьи руки нежат его в объятьях и в чьей он сейчас западне, в урагане клыков и кружев — дырявых, а не ажурных. Как олень, загнанный волчьей стаей. Ему поплохело от своего же сравнения. Альфред искал взглядом Сару, норовя вставать на мыски, но фон Кролок вел слишком стремительно — перед глазами мелькали то его рюши, то волосы. Они, наэлектризованные, льнули к щекам, стоило виконту склониться; охватывали лицо ореолом. Какая ирония. Щурясь на их паутину, кренясь в сторону, Альфред упорно вглядывался Герберту за плечо — и натыкался на всех, кроме Сары. У женщин в цветастых нарядах, со взбитыми локонами и кремовой кожей, покрытой столетней пылью, ночь плескалась в затравленных, жадных глазах. О господи, еще немного — и Сару будет не отличить от них… — Ты обязан меня выслушать, mon chéri, — Герберт взял его за подбородок. Касание вышло льдистым, длинным и острым, и деликатная властность заставила съежиться. Герберт убеждал — в ультимативной форме — концентрироваться на себе, не отвлекаясь на прочих или течение танца. — Оголодавший хищник — вот кем станет твоя милая Сара. И ты будешь для нее не больше, чем ужином, в который она безо всяких манер вонзит зубы. — Не надо, — взмолился Альфред, борясь с подступающей тошнотой, — прошу вас, не говорите так, вы ошибаетесь, профессор сказал… — Будь честен хотя бы с собой, — в тоне Герберта не проскочило и намека на строгость, тогда как целеустремленное нетерпение выражалось в движеньях: они опережали мелодию. — Пора отказаться от романтичных надежд о побеге. Сегодня ночью вы оба умрете — вопрос лишь в том, как. — Не все ли равно? — слезы звенели, и тело, его неуклюжее деревянное тело, металось в испуге отстать от танца. — Я… я не брошу ее. Даже если она обратится. Мне все равно. Я буду с ней рядом. Раздраженный, Герберт тряхнул волосами — те взвились подобно кобрам. — Mon trésor, ты ведешь себя бестолково, она убьет тебя, озверев… — Меня все равно убьют! — взорвался Альфред. Возглас оборвался на хрипе, и по венам растеклось онемение. Он не чувствовал рук, ног — только ломящееся из грудной клетки сердце; так они, колыхаясь, и замерли посреди зала. — Вы сами сказали, сразу, как кончатся танцы! Что я еще могу сделать? Она — все, что у меня есть. Если я не в силах ее спасти, я добровольно отдам ей жизнь. Я присоединюсь к ней в смерти, я не оставлю ее… я обещал… я… Я поклялся… Дыши, Альфред, дыши. Он на мгновенье закрыл глаза и опустил голову, почти утыкаясь виконту в плечо, чтобы тот не видел его лица. Одновременно хотелось кричать, плакать и бежать прочь из комнаты — так быстро, как позволят ватные, спотыкающиеся обо все подряд ноги. В сознании теснились образы — дикие кровавые образы, череда иллюстраций. Они с профессором вычитали из запрещенных трактатов про пиршества у бессмертных тварей — те сбивались, как животные, в стаи и раздирали жертв, забывшись в отчаянии, снова и снова пытаясь насытить необузданный аппетит. О боже, боже, боже. Если ему не удастся вызволить Сару, это будет его удел — и профессор, бравурный старик, его с ним разделит. Смерть в муках и без покаяния была такой же константой, как то, что утром взойдет безразличное к подлунному аду солнце. Сколькие из вампиров, беспечно парящих бок о бок с ним, будут сражаться друг с другом за право перегрызть ему горло? — Ох, мой бедняжка, ты трясешься как осиновый лист. Виконт притянул его, держа крепко и бережно, и когда мальчик захотел возразить, то понял: его с головы до пят била дрожь, зуб на зуб не попадал и колени могли в любой момент подкоситься. Герберт предложил себя как опору, воодушевленный шансом выказать чуткость. На периферии все пульсировало и расплывалось. — Mon ange, неужели я так сильно тебя напугал? — пробормотал виконт ему в волосы, касаясь, как поцелуем, макушки. Умостил ладонь на затылке, прижал к себе, убаюкивая, — Альфред, слишком занятый тем, что дышал, не попробовал воспротивиться. — Ты должен меня извинить. Я хочу, чтобы ты знал правду, жребий, который тебе уготован. Ты же видишь, я забочусь о тебе больше, чем кто бы то ни было… Герберт мягко покачивал их, возвращая в размеренность танца. Тон его был успокаивающим, утешающим, как у старого друга — друга, который жаждал тебя убить. Даже страстнее прочих — в этой мысли Альфред ощутил себя донельзя несчастным. Но запах пудры и цветочной воды, где преобладала лаванда, щекотал ему нос — он вдыхал с облегчением, спасенный от трупной вони. На особенно шумном, глубоком вдохе мир перестал мерцать. — Вот, так-то лучше, — Герберт был доволен собой, впрочем, как и всегда. — А теперь давай поглядим… Голос полился, как патока, вкрадчивый, будто он делился интимною тайной: — Что, если б я предложил тебе способ избежать всей этой бескультурной, напрасной резни, о какой ты читал в своих книжках, и провести вечность с любимой? Альфред сморгнул влагу, склеившую ресницы. — Компромисс, — лепетнул он в плечо вампиру. Озарение, к чему Герберт клонил весь вечер, нахлынуло — и накрыло его, как волна. — Мм-хм, — прогудел виконт в знак согласия, возобновляя покачивание с претензией на медленный вальс, хотя, судя по ритму, следил он отнюдь не за музыкой — за ударами сердца, что трепыхалось о его ребра. — Но… рассуждая логически, компромисс предполагает выгоду для обеих сторон. Вы не дадите мне все, чего я хочу, притом обделив себя, — Альфред, напоследок вдохнув парфюм, отнял голову от плеча. — Что я должен взамен? Герберт явил улыбку — было в ней что-то алчное, мрачное и голодное, и чем благодушней казалась, тем пуще она устрашала. Он дотронулся до шеи Альфреда, огладил, не касаясь когтями, замогильно костлявый и чудовищно ласковый. — Ты позволишь отвести тебя в мои покои и даровать бессмертие. Нежно. Сладко. С любовью. Никакого насилия, никаких страданий и дикарей, истязающих твое тело. Только ты… и я… и укус. Далеко-далеко, будто в другой реальности, а не в другом конце зала, стих клавесин. Танцевавшие пары остановились в кристальной, леденящей душу синхронности, чуть качаясь на месте, словно марионетки. Одним коротким повелительным жестом Герберт заставил их замереть; вторая рука его по-прежнему оплетала Альфреда за талию — уверенно, собственнически. Тишина воцарилась, как положено, гробовая; ее изредка нарушали шорох юбок и шепотки. Все здесь затаило дыхание, ожидая ответа. Альфред встрепенулся. И каков же он был? Ему предлагалось потешить чужую эгоцентричность — Герберт не знал в ней меры; он хотел его крови лишь для себя. Но то было нечто большее, чем пресловутая жажда, — виконт всегда питал нечто большее. Он желал быть тем, кто укусит Альфреда, заразит тем же ядом, что неумолимо менял безвинную, добрую Сару. Он желал разделить с ним сокровеннейший опыт, который был сутью вампира, что-то, что свяжет их аморальным из способов, и свидетельство этой связи оставит на горле шрам — напоминание, от коего не избавиться. Точно по сценарию сна… С другой стороны, Герберт что-то к нему испытывал — что именно, мальчик не знал, но отказывался именовать любовью, — и это могло дать защиту. Осторожный укус виконта был бы блаженством в сравненье со смертью, кою сулил ему вихрь зубов и рук пригашенных с погоста гостей. Альфред сглотнул. Рассуждая логически… Но какая-то его часть была совсем не логична. Часть его — очень маленькая, очень постыдная часть, что не давала забыть о сне, окуная в него опять и опять, как бы он ни барахтался — возвращалась к воротам замка в прошлую полночь. Возвращалась в мороз и хруст снега, к пустынно мглистому небу над головой и голосу, что окутал его, как плащ… Альфред не мог вспомнить толком, что говорил Его Сиятельство — слова казались теперь тривиальными, пресными, хотя тогда он внимал им как околдованный, — зато помнил, каково это было. Каково было жаждать знания, доступного только в смерти, — с всеобъемлющим, всепоглощающим любопытством, что горело в крови и полыхало в легких, насыщало их вместо воздуха. Он вожделел вкусить дар бессмертия. Войти в мир грез и непроглядного мрака. В тот бесконечный, пронзительный миг он понял: отныне стопок древнейших книг, легенд и результатов исследований недостаточно, чтоб утолить его изыскания. Нечестивый гипнотизм, искушение, блаженство в объятьях существ, высеченных из надгробного камня, — что против них слова? Прав был наставник, однажды сказав, что любопытство — вещь крайне чреватая; человек должен стать тем, кого изучал, — лишь тогда ему откроется знание. Как в томительном, жарком сне, игравшем багряным… Альфред судорожно вздохнул, потирая ладони, — те начали гадко потеть. Естественно, все это — чушь, чушь абсолютная. Надуманная, нелогичная, невероятно манящая чушь. Граф подловил его, когда он был уязвим, чересчур впечатлен, чтобы противиться чарам; это была не его вина, и помутнение быстро истаяло. Это был миг безумия, краткий полет фантазии — вот и все. Трудно бороться с неземным обаянием, когда ты продрог, напуган и истощен. Но это ничего не меняло. Он должен был сказать "нет". Его чувства, его желания и сомнения не играли никакой роли. Тут стоял вопрос принципа: повести себя как герой, имеющий представленье о чести, или явить себя трусом, жертвой — жалкой и шутя обольщаемой. Альфред не мог сдаться, не мог оставить надежд потому, что у них практически не было шансов. Ему следовало сражаться, как сражаются все герои, — до последнего вздоха, не так ли? Он не мог заключить эту сделку ради себя одного, бросить профессора с Сарой в обмен на собственное избавление. Он не мог пойти на такой компромисс. …Даже если ничтожная, сломившаяся под гнетом ужаса его часть — и, возможно, толика нездорового интереса — хотела именно этого. Мальчик собрался с духом. — Я… я не могу дать согласия, — вымолвил, смотря куда-то мимо глаз Герберта. — Это было б неправильно, и хуже того, это означало бы сдаться. А я не могу сдаться. Я буду с Сарой до ее — и своего — конца. Виконт не раздосадовался и ничуть не смутился, не посуровел в лице — покривил только ртом, будто Альфред выдал нечто едва занимательное, притом не относящееся к делу. — Ты предпочел бы, чтобы отец скормил тебя черни, mon ange? Предпочел бы, чтобы пять, восемь, двенадцать из них дрались за тебя? Тащили по полу, рвали одежду и волосы, ссорились из-за плоти, в которую вкусней всего впиться? О, помогите, ему вновь стало дурно. — Альфред, милый, мне больно это говорить, но для них ты не более, чем кусок мяса. Я видел страдания жертв — они длились часами, прежде чем несчастных забирала смерть, и от криков по всему замку дрожали стекла, не говоря уже о… — А что насчет профессора? — он ненавидел, презирал себя за нотку нерешительности, с коей озвучил вопрос. — Что будет с ним? Герберт моргнул — на щеки упала тень от ресниц; посмотрел, пригнувшись поближе, с явным недоумением. — Я предлагаю помощь тебе, радость моя, а не этому старому маразматику… — Он не маразматик — он гений! — …Гений или не гений, chéri, я не поведу его в свою комнату. Фон Кролок пренебрежительно сморщил нос и принялся поправлять волосы, точно стряхивая с них лунную россыпь, — Альфред ощутил, как в груди у него горячо и негодующе сжалось. Какое виконт имел право демонстрировать неуважение к тому, кто заслуживал все уважение мира? — Тогда нет, — сверкнул он глазами. — Мой ответ — нет. Я ни за что не смог бы оставить профессора здесь, вы должны это понимать. После всего, чему он меня научил, после всего, через что мы прошли с ним вместе, разве могу я… — Ну, не то чтобы у меня было много времени на рефлексию, не находишь? — угрюмо парировал Герберт. — Он все равно умрет через полчаса — или раньше, если уж повезет… — Нет. Он мужественно стерпел пристальный взгляд виконта, когда это слово, короткое и неколебимое, встало меж ними. — Я сказал… я сказал "нет". Герберт взирал на него, безбожно высокий и величавый, с выпяченной губой, скуксившись, как дитя, кому отказали в лакомстве. В безупречных чертах, под слоями белил и румян, смежались расстройство и озадаченность. Он дулся как маленький — это открытие взволновало Альфреда до позыва истерически рассмеяться. В самом деле, вампир, в чьих словах и улыбках нежность была издевательски искренна, прошлый раз не озаботился столь простой мерой приличия, как согласие Альфреда, верно? Понятие отвержения было ему неведомо наряду со стыдом или личным пространством. Внутренности сковал холодок, стоило вспомнить: половицы, немилосердно жесткие под позвоночником, запястья, ноющие в стальной хватке, чужой вес на собственных бедрах и беспомощный крик… Что же теперь изменилось?