A minha vida é o meu jogo // Время жить

Олег помнит тысячи пробуждений рядом с Серёжей. Ещё с детдома так повелось, что Олег просыпается раньше: солнце ли сияет на трепещущих ресницах, жаркий ли румянец июля оседает на высоких скулах, изламывает ли брови глухой страх кошмаров… Олег всегда рядом – охраняет сон, стережёт родную душу, губами, вдохом, лаской ловит чужое пробуждение. Сейчас, после нескольких недель наедине друг с другом, свежий океанский воздух успокоил неровное дыхание по ночам, шелест волн услышал бесконечный поток слов и слёз, шорох листвы засвидетельствовал сотни клятв и признаний. Всё медленно налаживается, приходит в норму – в то спокойствие, которого у них не было никогда. С самого детства был лишь бесконечный бег то от себя, то друг за другом, то друг от друга: непривычно менять себя, непривычно перекраивать душу для нормальной жизни, но медленно они учатся. Многое меняется между ними. Олег теперь расслабляется – так, как не мог себе позволить с глубокого детства, – отдыхает, и всем телом, всем сердцем вдыхает эту бесконечную сладостную свободу. Он часто готовит теперь, ещё чаще, чем обычно. Он изловчается готовить такие блюда, названия которых у Разумовского даже в голове не укладываются – «Олег, серьёзно? Кхонь… конь… какту… какра… Олег, блять!» – «Кхонъкарутасик», спокойно поправляет Олег. Все эти штуки – от блюд неудобоваримыми названиями до обычной жареной картошки – всё это Волков за пару месяцев доводит до совершенства. Это его способ рефлексии, понимает Серёжа, глядя на тонны мисочек и тарелочек, и это лучший способ, если честно: Олег уходит в готовку с головой, и то, как он расслабленно улыбается, занимаясь любимым делом, заставляет Разумовского и самого улыбаться. Серёжа часто усаживается на кухне, не отвлекая, и тихонько кодит, закинув ноги на подоконник и подставив ступни горячему ветру. У него, как и у Олега почти двадцать лет не было времени нормально заняться тем, что нравится: то проблемы с деньгами, то с головой, то с полицией, богами, сектантами… А сейчас, когда Волков тщательно следит за режимом и не позволяет работать больше шести часов в день, это превратилось в истинное наслаждение. Олег ответственно подходит к делу: отрывает от работы поцелуями, вкусными блюдами, лёгким массажем… Разумовскому кажется, что он попал в рай. Досрочно и незаслуженно. …Олег теперь много спит, будто навёрстывает за все годы: за бессонные ночи в универе, за тревогу в Сирии, за боль в Венеции. За все те ночи, что прошли в одиночестве, в холоде или жаре, за всю тоску, за редкие проблески надежды, сменяющиеся ещё большим мраком. И теперь Серёжа охраняет его сон – укатывает Волкова вечером так, что тот мешком валится на кровать и вырубается мигом, едва успев поближе притянуть тёплое сонное тело к себе. Конечно, у обоих выдержка уже не та, и секс-марафоны им не светят: хватает одного-двух раз, чтобы мышцы расплавило и занялось приятным жжением во всём теле. Шутят, что старые совсем, смеются, а вокруг серёжиных глаз нешуточно собираются маленькие лучики ранних морщинок. Утро ласково забредает в окно, мажет тёплым касанием по черноте волос, замирает игривым лучиком в трепещущих ресницах. Олег жмурится крепче, но уходящий сон поймать не удаётся, так что он вздыхает глубоко, расставаясь с Серёжей там, в царстве Морфея, и слышит тихое фырканье где-то рядом. Он так явственно ощущает на себе влюблённый взгляд, что на миг становится по-юношески неловко, будто он собирается Серёжу поймать за чем-то неприличным, и это забытое давно щекочущее чувство огнём прокатывается внутри. – С добрым утром, родной, – едва слышно шепчет Разумовский. Олег что-то мычит в ответ, наугад двигая рукой – ладонь сразу сжимают тонкие серёжины пальцы. – Вашу маму и тут, и там передают, – невнятно бубнит Волков, наощупь притягивая Серёжу в объятия. Жаркий ветер, влетающий в распахнутое окно, волнами пускает лёгкий полупрозрачный тюль. – Ты мне снился, знаешь? – А мне ты снился, – шепчет Разумовский в ответ, и его размеренное дыхание тепло касается шеи. Губы при каждом выдохе мажут по коже, Олег кончиками пальцев оглаживает россыпь веснушек на плечах – знает их все наизусть, по памяти может рассказать карту любимого тела. – Что снилось? Олег непонятно жмёт плечами, силясь вспомнить. От дыхания рыжие локоны мягко колышутся, а там, где достаёт ветерок, они топорщатся смешно, распластываясь по постели. – О, точно… снилось, как мы вчера в беседке сидели, – урчит Волков, ласково щекой потираясь о серёжину макушку. – У тебя волосы так пиздато на ветру… фьють-фьють, летали красиво… – Да вы, сударь, романтик, – хихикает Разумовский, а сердце у него замирает на миг и пускается бешеной канонадой – Олег чувствует это грудью, жмущейся к серёжиной груди. Крест шрама тоже чувствует отчётливо, но это уже почти не тревожит, как и собственные – единственные отметины, что способны теперь тронуть сердце, это синячки от пальцев на чужих боках, полукружия кусачих поцелуев на шее, лиловые пятна по всему телу. – Смейся-смейся, – хмыкает Олег. – Нравится же, ну… – Ещё как, – не спорит Серёжа. – Я и говорю – ты у меня романтик… Сначала неловко было говорить такое: будто им снова шестнадцать, и все дурацкие клятвы что-то значат. Только если тогда гормоны говорили вместо них, то теперь говорят сердца, и они оба уверены, что их «навсегда», их «вместе», их «люблю» – это всё прошло самые тяжкие испытания, а оттого приобрело невиданную значимость. Утра у них теперь поздние, ленивые, долгие, хорошо если к полудню позавтракают. Едва проснувшись и умывшись, Олег тащит Серёжу в океан. Его, несопротивляющегося, ещё полусонного и разнеженного после утренней близости так приятно уложить на матрас, а самому окунуться в тёплую воду, только щекой прижавшись к белому бедру. Разумовский с собой тащит коктейли и потягивает через тонкие яркие трубочки, в частых поцелуях деля фруктовую сладость с Олегом – тот тянется за улыбающимися губами, улавливая ещё секунду рядом. Волков теперь тактильный, настолько, что и сам удивляется, не отлипает от Серёжи ни на миг, касается мимоходом, будто бы незначимо. А Разумовский знает, как ему это важно, пусть и неосознанно – Олег всё ещё стыдится где-то внутри такой нежности, то, что вбивали в голову годами, не выбрасывается просто так, они оба это понимают. Поэтому Серёжа помогает, как может: перехватывает ладонь после мимолётного касания, сжимает в руках крепкую талию, тепло дышит в шею по утрам, в душ затаскивает с собой вместе. – Мы с тобой как попужаи-неразлучники, что ж такое… – усмехается Олег, когда Разумовский тащит его за собой в ванную: «Волче, мне руки помыть надо, пошли… что значит нет?! А ну иди сюда!». – Тебе не плевать? Мы тут на целом острове одни, хоть без трусов ходи, – мурлычет в ответ Серёжа и брызгает холодной водой, заставляя Волкова дёрнуться, как от щекотки. – Да ну, Серый! Разумовский с хохотом вылетает за дверь и уже в дверях оборачивается, застывает, поднимая бровь. А у Олега дыхание сбивается, он замедленно наблюдает, как солнце, сияющее у Серёжи за спиной, поджигает алым отросшие волосы, бликует в океанских глазах, ореолом ложится вокруг тонких запястий. Грудь серёжина часто вздымается от бега, а на щеках расцветает румянец – Олег готов тысячу раз сдохнуть и ещё больше раз убить, лишь бы любоваться на это вечно. – Беги, – севшим голосом говорит он, и Разумовский, округлив глаза, срывается с места – только белые пятки сверкают. Он поддаётся, это так очевидно. Олега впервые в жизни это не раздражает, потому что Серёжа знает, как ему тяжело дышать после бега, как ноет плечо от частых взмахов. Уже не винит себя – это всё в прошлом, и сейчас есть только они, их островок, сияющее солнце, зелень пальм и бесконечное чистое небо. Песок под серёжиными ногами взрывается белыми брызгами, тихий шорох волн лижет линию прибоя. Олег нагоняет его через пару минут, ухватывает за руку и совсем не удивляется, когда Серёжа тянет его вниз, укладывая спиной на границу мелкой россыпи песка и пены волн. Правое плечо лижет тёплая вода, но и близкий – над самым ухом – шум волны, и шелест ветра в высоких резных кронах – всё слышится будто издалека. Серёжа седлает его бёдра, ладонями мягко сжимает запястья и склоняется к самому лицу. – Волчик… поймал меня, – хитро шепчет он, касаясь носом чужого носа, по-лисьи фырчит и не двигается: любуется настолько очевидно, что от этой простоты, безграничной открытости Олег задыхается хлеще, чем от бега. – Ты и сам меня поймал, – шепчет он, щурясь от ярких лучиков, крадущих веснушки. Тёмные ресницы дрожаще опускаются – Разумовский на секунду прикрывает глаза. А потом склоняется ниже и трепетно целует, всё крепче сжимая пальцы. Олегу не продохнуть, не шелохнуться под ним – он и не пытается, только вперёд подаётся слегка, чтобы также мягко вернуть касание, неловко столкнувшись носами. И вдруг Волков чувствует себя так, будто ему четырнадцать, будто они с Серёжей впервые посмотрели друг на друга иначе, как на что-то большее, чем просто лучшие друзья. Он помнит, как это было: на чердаке, почти разрушенном, с кучей разного хлама, в солнечный день… Разумовский долго рассуждал о том, что целоваться (наверное) (они оба никогда этого не делали раньше) просто ужасно… – …слюняво, мокро, а ещё, Олег, так заразу можно передать, потому что у каждого должны быть свои микробы, привычные, зачем ты держишь меня за руку, Олег? Олег… А потом – о, Волков до гробовой доски не забудет! – Разумовский сам к нему полез, на секунду прижался сухими обветренными губами, растревожил сердце сбитым вздохом… Сразу же отстранился – я же говорил, Волче, вот видишь… Волче не видел, он вообще перед собой тогда ничего не видел, кроме блестящих синих глаз. В его запотевшей ладони всё также покоились тонкие серёжины пальцы, почему-то дрожащие и холодные, будто на улице не июнь, а ноябрь. – А мне понравилось, – тихо сказал тогда Олег, старательно не повышая голоса, хоть и хотелось завопить от восторга, ведь вот же! Серёжа! Его дурацкий, нескладный, тощий – самый-самый красивый и охренеть какой крутой! Его Серёжа первым к нему… целоваться… Разумовский сжался в комочек, пискнул что-то из-под воротника огромного свитера, и Волков милостиво дал ему время, чтобы отдышаться и прийти в себя – а потом они целовались до самого вечера, слюняво, мокро и очень неумело. А Олег тогда своим волчьим чутьём понял, что после такого оставлять Разумовского нельзя, никогда-никогда, ни за какие бублики, ведь они друг без друга не смогут жить – об этом он Серёже и сообщил, долго рассказывал, восторженно разглядывая алые пухлые щёчки, на которых веснушки почти скрылись под густым румянцем. И Серёжа деловито кивал, угукал на каждое слово, а потом подарил Олегу колечко из травинки. – …Олеж? Волков моргает растерянно, а потом открыто улыбается, наконец освобождая руки из крепкого захвата, и валит Разумовского на песок рядом с собой, безбожно пачкая крохотными белыми точечками рыжую копну. – Помнишь ты мне колечко подарил? Из травинки? – тихо говорит он. Серёжа на миг хмурится, вспоминая, а потом его лицо проясняется, и на нём возникает тень ностальгии. – Нам тогда было четырнадцать… Я ещё возмущался, что целоваться это противно, представляешь, Олеж? – фырчит он, прикусывая губу. Рукой широко оглаживает бок, ловко минуя шрам на загорелой коже. – А ты чего вспомнил? – Мы тогда целоваться по-настоящему не умели, – хмыкает в ответ Волков. – И колечки были тоже ненастоящие… А сейчас научились вот целоваться, да ещё как… Серёжа приподнимается на локте, и его беззаботное лицо мигом серьёзнеет – и такая на нём надежда светится, что Олег никак не может, да и не хочет, его обломать. – Олег, ты… – Так что нам и кольца нужны настоящие, – сам себе кивает Олег. – Что скажешь? – Ты… ты хочешь пожениться? – с восторгом шепчет Разумовский, падая рядом, и от его порывистого движения песчинки взмывают вверх, смешиваются с россыпью влажных брызг прибоя. – Хочу, – честно отвечает Олег, широкой ладонью поглаживая пятнистую щёку. Под его касаниями загорается алым – боже, как тогда! – и Серёжа льнёт к ласкающей руке, прикрывая на миг глаза. – Я тоже хочу, Волче, – растроганно шепчет он. А потом тянется к Олегу, чтобы поцеловать, и они сталкиваются носами – совсем как раньше, ведь есть кое-что, чего не может изменить ни время, ни пули, ни самые суровые сибирские холода. И это «кое-что» – их любовь.