Просто дождись

***

17.02.2022       Есть. 5 четверных. Сделано. Трусова с самой широкой и довольной улыбкой выходит со льда. Девушка хочет обнять весь мир, сказать каждому как она рада. Она уверена в своей победе. Уверена каждой клеточкой тела. Каждой мышцей, которая сейчас неистово болит. Уверена.       Трусова на эмоциях обнимает каждого, кто её встречает со льда. Улыбается так по-детски невинно и наивно. В этом взгляде так и читается «Видели? Я смогла! Вы довольны мной?». Александра надевает свою олимпийку, застёгивает. Девушка уже представляет, как позвонит родителям и скажет, что исполнила свою мечту. 251,73. Прекрасное число. Рыжеволосая смотрит на него и гордится. Гордится собой, набравшей столько баллов.       Впервые она чувствует себя полностью довольной. Впервые она считает, что смогла сделать всё возможное и это оценят. Впервые Круэлла почувствовала, что на ней все восхищённые взгляды сосредоточены. Впервые она не сомневается в себе. Впервые Саша готова поклясться, что так она себя прекрасно не чувствовала ни разу. Усталость не чувствуется. Её затмевает радость за себя. Радость, которая быстро заканчивается. Радость, которую прямо сейчас растоптали на её глазах.       255,95. Всего 4,22 разница. Всего, блять. Трусова несколько раз моргает. Незаметно щипает себя за предплечье. Не сон. Это кошмар. Точно. Это просто кошмар! Она сейчас проснётся и это окажется неправдой. Точно… Нет. Это реальность. Ты опять сделала недостаточно, Трусова. Ты снова не дотянула. Снова. Снова, снова, снова, СНОВА. Всё не так. Нет. Так не должно быть. Это ошибка. Нет, нет, нет. Как же так… Что случилось?       Колени задрожали. Девушка смотрит в одну точку. Глаза уже всё размыто видят, но она не отводит взгляда. Просто смотрит в никуда. Смотрит в проёбанную мечту. Смотрит в свой провал. Смотрит в очередное поражение. Заебало. Столько лет с ничем. Столько лет с бронзой и серебром в руках. Столько лет без одной хотя бы золотой медали. Столько лет без этих 6 грамм золота. Столько лет стараний. Столько всего и что? Всё в пустую. Опять. 3, 2, 1… Это конечная.       Трусова, игнорируя вопросы и слова мимо проходящих просто идёт отсюда. Уходит подальше ото всех. Подальше от назойливых камер, которые в самый неподходящий момент заметили её. Это конец. Всё. Больше не будет шанса. Ты не смогла, Сашенька. Опять.       Плевать, что там говорят. Она не слышит никого, кроме своего внутреннего голоса. Не слышит ничего, кроме его голоса. Выбешивающего голоса. Голоса, который насмехается над ней. Голоса, который унижает её. Она сама это делает. Сама себя ненавидит. Больше всего в этом мире. Трусова просто хочет оказаться где-нибудь в другом месте. Закрыть уши, как маленький ребёнок и прижаться в угол подальше от всего мира и схватить маму за подол.       Но ей не дают. Мужчина с огромным объективом камеры не отстаёт, преследует её. Похуй, что сейчас о ней все будут писать, что слёзы льются сами по себе. Им надоело прятаться от остальных. Сдерживать себя надоело. Осточертело уже натягивать улыбку и радоваться «позору», как называла свои проигрыши Саша. Надоело показывать всем, что она сильная, спокойна словно глыба и невозмутима. Хватит.       Пусть все видят. Пусть все знают. Пусть осуждают. Пусть и дальше верят в то, что каждый обязан принимать проигрыш. Пусть. Они никогда, сидя на своих диванчиках у телевизора, никогда не поймут, какого это. Они не почувствуют это давление с самого раннего возраста на человека. Они не узнают, какого быть по-настоящему сломанной.       Трусова забивается в самый угол. И тут её достают с расспросами. Отстаньте, прошу. Оставьте её в покое. Девушка отворачивается, скрывает лицо за маской, не хочет до сих пор, чтобы кто-то смотрел на неё сейчас. На такую слабую, на такую уязвимую. Не на ту Сашу, какую видели люди раньше. — У всех есть золотая медаль, у всех! У одной меня нет! Я ненавижу этот спорт, я ненавижу, я ненавижу. Ненавижу! — на эмоциях выкрикивает она наболевшее.       Эти слова не для стоящих рядом женщин, не для мужчины с камерой, не для бегущей за ней Этери Георгиевны. Это слова всему миру. Каждому. Но никто не слышит её. Все заняты другими людьми. Все смотрят на сломанную окончательно Ками, которая даже в тройку не вошла. Которая не могла сделать того, что обычно делала с лёгкостью. Падает на ровном месте. Не может собраться. — Я ненавижу, ненавижу этот спорт! Я не пойду на награждение, не хочу, не пойду. Я никогда больше не выйду на лед! Это невозможно. Так нельзя. Так нельзя, — пытается отдышаться девушка, захлёбываясь слезами.       Тут подходит какая-то женщина. Что-то ей говорит. Даже свои минимальные знания в английском сейчас не помогут. Голова кругом. Она не может разобрать ничего. И не хочет. Не хочет слышать. Не хочет видеть. Будто испуганный котёнок она пытается хоть как-то прикрыть себя, загородить. Вытирает с глаз растекшуюся к чертям собачьим тушь. Без толку. Только хуже становится. Пытается вытереть размазавшуюся помаду. Только сильнее размазывается. Чёрт его побери. — Я не понимаю по-английски, — заплетаясь языком отвечает настойчивым людям Саша.       Может они хотят помочь. Может хотят узнать, что случилось. Бог с ними. Не до этих жалостей ей сейчас. И кому ты врёшь так нагло, Саш? Больше всего сейчас ты хотела бы обнять своих родителей, своих собак. Ты скучаешь по родному дому, тебе без них трудно. И ты хочешь, чтобы хоть кто-то заменил сейчас тебе их. Но тебя оставили одну. Совсем одну на произвол судьбы.       На это всё смотрят с своих мест Женя и Алина. Кричат слова поддержки Валиевой. Поднимают этот плакат в её поддержку. Нервно у обеих бегают глаза. Непонятно на кого смотреть. Не понятно ничего. Это самая тяжёлая часть Олимпиады. Самая трагичная. Самая жестокая. Та часть, в которой сломаны все наши девочки. Вы сломали каждую. Сломали таких малышек. Сломали детей. — Это пиздец, — шепчет под нос Алина, закрывает рукой рот, сама еле сдерживает слёзы. — Они уничтожили их, — произносит Женя, глядя на это.       Щербакова сидит в это время, получившая золото, на диванчике. Ничего не чувствует. Это твой звёздный час, Аннушка! Ты только что разлила подсолнечное масло и подожгла этот лёд своим выступлением, как и ожидали другие. У тебя будет всё. И уже есть всё. Кроме внимания. Оно не на тебя обращено. Оно на Камиле, которую сейчас обнимают и успокаивают, которая только что сказала «Зато церемонию не отменят». Настолько её сломали. Эта маленькая девочка после сказанного истерично смеётся и сразу этот смех переходит в истерику. Бессилие. Вот оно. Она больше не может сдерживаться. Ей плохо. — Вы всё знали! Вы всё знали! — Трусова продолжает говорить всё, что на душе сейчас, говорить свои мысли.       Всё внимание на Саше, которая не может совладать своими эмоциями. Которая не может принять того, что случилось. Ей не стыдно за выплеснувшиеся наболевшее, не стыдно за то, что она не слушает сейчас никого, не стыдно за слишком громкие заявления. Всё внимание на потерявшей надежду навсегда девушке.Ей стыдно за себя. Стыдно за то, что опять на вершине кто угодно, но только не она. Опять.       Щербакова всё же выходит, как бы она не желала сама остаться на этой маленьком диванчике и зарыдать также, как Саша. Саша, которую она, кажется, потеряла. Саша, которая не простит её. Она не сомневается. За ней возвращается и Трусова. Саша с каменным лицом, Саша, которая, кажется, уже и не видит смысла хоть в чём-то. Она смотрит куда-то в сторону. Лишь бы не на Аню. Лишь бы не на чертову Щербакову.       Все расположились на своих местах. Все трое. Рада из них одна лишь Каори. Девушка, расположившаяся на 3 месте. на 3. Она кажется самой счастливой здесь и сейчас. Не девушка, занявшая 1 место. Не та, что на 2 стоит. Так забавно. Вот что значит иметь здоровую психику.       Щербакова поднимает вверх Бин Дунь Дуня, улыбается натянуто. Столько вопросов в голове. Что ей делать? Можно ли ей радоваться вообще? Стоит ли, когда Камила, сломанная, находится всё там же, где и они были мгновение назад? Её нет рядом с девочками на пьедестале. Стоит ли, когда её девушка стоит справа от неё и пытается хоть какую-то положительную эмоцию натянуть на лицо, словно секунду назад она не кричала о том, что никуда не выйдет? Стоит ли, когда самые дорогие ей люди сейчас растоптаны собственными эмоциями в пух и прах?       Что она скажет Ками? Как она подойдёт к ней? Сможет ли поговорить с ней? Ей стыдно будет с золотом подходить к той, у кого 4 позиция в топе. А что с Сашей… Этого больше всего она боится. Для неё ты, Анют, сейчас будешь главным возбудителем гнева. Не нужно. Потом. Не сейчас. Возможно, нужно будет взять паузу. Но что-то колит внутри… Разум говорит не разговаривать с девушкой сегодня, а сердце бежит вперёд. Просит пойти к Саше после всего этого, прижать её к себе, приласкать, усмирить, успокоить, как в обычные дни… Это так будет насмехательски выглядеть с 6 граммами золота в руке.       Ты же должна радоваться, Ань, верно? Это же твоя награда, твоя победа, твоя гордость. Это ответ тебе за старания, ответ за твой труд. За бессонные ночи, ответ за долгие часы с хореографом, долгие часы на льду. Что же ты не радуешься? А, точно. Другие же делали не меньше и оказались смешаны с грязью. Это не даёт тебе покоя. И не даст.       Чувствуется покалывание на руке. В том самом месте. Жжёт. Словно в тебя тычут иголками с кислотой. Ане переводит взгляд на Сашу. Она держится за запястье. Точно также, как сейчас делает Щербакова. Дерьмо.

***

      Аня даже не собирается идти к себе, гуляет вокруг здания, ходит по неизвестной улице, по незнакомым дорогам. Даже в такую погоду не идёт к себе в номер. Не хочет. Ей стыдно. Она знает, что сейчас Саша, скорее всего, от злости разносит весь номер, что ей меньше всего нужно сейчас заходить туда и добивать рыжеволосую одним своим присутствием. Щербакова, кажется, уже несколько кругов намотала, далеко отходить не решается. Поздно уже совсем.       Когда она вошла, Трусовой ещё не было в номере. Шатенка быстро взяла тёплые вещи, переоделась и вышла. Прошло с того момента часа 2. Сейчас, должно быть, около 2:30, может больше, может меньше. Это не так важно. Сейчас всё в её глазах видится неважным. Даже собственная победа. Победа, которая должна была принести ей только лучшие чувства. По итогу ничего от чувств не осталось. Ничего. Их нет ни к чему и ни к кому. Просто нет. — Долго тут стоишь? — слышится робкий знакомый голос со спины.       Камила. Видимо, Валиева тоже решила подышать свежим воздухом, выветрить из головы все воспоминания о сегодняшнем дне. Младшая садится на деревянную лавочку, стоящую рядом, и стучит по ней, подзывая Аню сесть с ней. Щербакова в темноте и не заметила её. Могла бы давно сесть на одно место и не ходить столько времени вокруг. — Не помню. Чуть меньше 2 часов, наверное, я вышла сюда. А ты? — Олимпийская чемпионка присаживается на указанное место. — Только что вышла. Не спится. Думаю обо всём подряд, — Валиева поправляет шапку на голове. — Я тоже. О чём думаешь? — задаёт вопросы Аня, просто чтобы не просидеть в нагнетающей тишине. — Об Олимпиаде. О тебе, о Саше, о себе. Как себя чувствуешь, чемпионка? — незримо в темноте улыбается слегка фигуристка.       Щербакова и сама не понимает, как чувствует себя. На душе будто насрано. Вдобавок к этой мысли приходит понимание, что остальным ещё хуже, что о её чувствах никто думать не будет. Чемпионка же, с главным призом, что ей там. Аня снова обесценивает себя и свои чувства. Уже привычка. Ей точно сейчас жаловаться мало на что можно. Она так думает. И будет ещё продолжительное время думать. — Не очень. Ощущения, будто ничего не случилось, будто ничего не произошло такого хорошего. Хочется радоваться, но не могу. Сердце разрывается, смотря на тебя и… Сашу… — на имени последней девушка запнулась. — Волнуешься за меня? Спасибо… Ань, не переживай. У тебя всё на лице написано. Это всё твои заслуги. Мои проблемы будут только моими. Ты не виновата, — успокаивала Камила старшую. — Я понимаю. Я заходила в новости. Мне уже начинает казаться, что я ничего не заслуживаю. Что я виновата в ваших проигрышах. Что я сделала не так много, как Саша. За тебя обиднее всего… Это могла бы быть твоя медаль, если бы не… Понимаешь, о чём я. Это всё так несправедливо по отношению к тебе было. Отвратительно. Прости, — извинялась, не понимая за что, Аня. — Так сложилось. Всё это ужасно, да. Мне психолога уже назначили после всех событий. Приеду домой и начну с ним заниматься, а то я скоро точно не выдержу этого груза, свалившегося на меня. Не извиняйся только, Анют. Тебе не за что. Вместо тебя перед нами всеми должны другие извиняться. Ань, слышишь? Я не сержусь. Не накручивай себя, — Ками взяла дрожащую от холода руку Щербаковой в свою. — Хорошо. Постараюсь, но сложно будет. Мы же в хороших отношениях остаёмся? — шатенка посмотрела на девушку. — Конечно. Им не из-за чего ухудшаться… Что будешь с Саней делать?       И тут сердцебиение участилось. Что ей делать… И делать ли это сейчас, или завтра, или лучше по приезде в Россию обсудить всё. Что сказать, с чего начать разговор, что они будут говорить друг другу? Столько рассуждений, столько вопросов. И ты не знаешь, какой ответ лучше. Неизвестно, непонятно, ты не можешь предположить, какой будет итог, как всё начнётся и будет продолжаться. Как же это выбешивает. — Молиться в надежде на лучшее только остаётся. У меня мурашки только от мысли, как она будет зла на меня. Или может будет не на меня зла, а на судей, но достанется-то мне. Я не засну точно у себя сегодня. Я не хочу её обвинять или превращать в монстра, не хочу. Она не может быть такой, нет. Но мне как-то… страшно. Страшно вот и всё, — у девушки голова шла кругом. — Если всё будет совсем плохо, то приходи ко мне переночевать. Впущу насколько угодно. Представить сложно, как тебе будет трудно, когда она придёт. Удачи что ли. Всё будет хорошо, — поддерживала Щербакову Камила. — Она ещё не пришла? Сколько там уже времени… 2:56. Где она пропадает… Мы же все уже давно приехали. Не могла она пойти, как мы, гулять куда-то, её бы одну не отпустили. А тренеры все, вроде, на месте. Она не могла на крышу уйти? — распереживалась Аня.       Даже сейчас она волновалась за эту рыжую бестию. Даже сейчас, не смотря на очень смешанные чувства, она, словно инстинктивно встала с скамейки и замешкалась на месте. Перебирает варианты, где она может быть. Камила только-только вышла. Не могла за это время Саша прийти. Они почти у входа стоят. Трусова бы уже подойти успела за это время. — Я слышала, как Этери Георгиевна куда-то собиралась. Саши же с нами не было, когда мы уехали. Вроде кто-то сказал, что она не хотела ехать с нами и её оставили с волонтёрами. — С ума сошли что ли, она же английского не знает… Господи, хоть бы всё было хорошо… Давай пойдём к тебе? Я так точно не успокоюсь сейчас и тут, — таратотила Аня. — Пошли. Уверена, она скоро вернётся, — Ками похлопала девушку по плечу. — Даже не знаю, радоваться или волноваться на этот счёт… Я всё же пойду к ней, когда она вернётся.

***

      Саша кидает попавшуюся под руку косметичку в стену. Она отлетает куда-то в угол комнаты. Слышится треск. Что-то поломалось. По звуку — зеркальце. Её это не волнует сейчас. Всё равно будет сегодня, всё равно будет завтра. Плевать. Трусова сдёргивает с себя олимпийку, швыряет с размаху на свою кровать. Точно. Кровать. Рыжеволосая срывает с постели одеяло, подушка вместе с ней падает под ноги, мешается. Девушка от злости пинает их, поскальзывается, падает на пол. Больно приземляется на колени. — Да чтоб вас всех… СДОХНИТЕ! — кричит неизвестно кому девушка.       Кости начинают ныть. Точно будут синяки. Но сейчас похуй. Под взор попадает стоящее маленькое зеркало. Она уже не думает о последствиях, толкает его с тумбочки прямо под ноги себе. Разбитое стекло с звонким треском рассыпается по полу. За ним следует и тумбочка. Прорычав на эмоциях, девушка опрокидывает и её, почти попадая по себе ей. Огромный грохот. Даже он не выводит её из состояния злости и отчаяния, не возвращает к реальности. — Нельзя так, нельзя, нельзя, нельзя… Не должно быть этого, не должно, нет… — саму себя пытается переубедить Саша, выплакивая из себя последние слёзы.       Кружка, стоящая на этой же тумбочке не ломается почти. Отскакивает лишь ручка. Так дело не пойдёт. Миг и она летит об стену, разлетаясь, кажется, по всему номеру, по обеим кроватям. На лице не дрогает и мышца. Горькие капли стекает из глаз сами по себе. Их хозяйка, кажется, уже привыкла и не чувствует этого. — Трусова, это не ты, это не ты, нет же, нет, ты не этого хотела… — Саша тянет себя за растрёпанные волосы, опускает взгляд вниз.       Круэлла обеими руками залезает в копну волос. Крепко схватившись за отдельные пряди, она выдавливает из себя истеричные смешки, переходящие в всхлипы, а затем и в крики. Тыльной стороной руки девушка вытирает стекающие до сих пор с глаз слёзы. От сильной хватки на руках остаётся немного волос. Вырвала таки. Но ей похуй. Даже если это было её своеобразной гордостью — длинные волосы. С ней сейчас нет той гордости, о которой она мечтала всю свою жизнь до сегодняшнего дня. У неё ничего не было и осталась она также ни с чем. — Я бездарность… ничтожество, ты ничтожество, Саша… Почему ты не можешь, почему… Почему… — истеричность бубнила сама себе фигуристка.       Почему? Неизвестно. И она наврядли найдёт ответ. Это единственное, в чём она может не сомневаться. Никто не ответит. Все будут отнекиваться. Все будут молчать. Сколько бы не было разборов. Сколько бы не было вопросов. Мёртвое молчание настигает её уже сейчас. Всё без толку. Всё в пустую.       Девушка поднимает осколок от кружки. Смотрит на своё запястье. Нет. Остановись. Не нужно. Тут же, будто очнувшись, рыжая в ужасе от самой себя откидывает его в угол. Запястье ноет. Очень сильно. По самую кость. Трусова сама себя решает ударить по этому месту. Что?.. Ничего. Она ничего не чувствует от собственных ударов к нему. Это место… будто каменное. Да что это за чертовщина?! — Я ненавижу это всё. Ненавижу.       Фигуристка на дрожащих ногах поднимается с пола. Темно. Освещает комнату только лунное сияние из окна. И того мало. Она стоит на месте, понимает, вокруг осколки, чуть что — и вонзятся в ногу. Даже они не сравнятся с ужасным чувством покалывания на сердце. Девушка тяжело дышит, уже подготавливает себя к тому, что сердце просто откажет. Делает один шаг вперёд, сталкивается со стулом. Это выводит уже. Деревяшка моментально улетает в другую часть комнаты. Треск. Ломается.       Она понимает, что за это ей тоже достанется, что это всё убирать придётся и выбрасывать самой. Аня тут не при чём. Аня… Это имя в первый раз звучит у неё в голове в другом контексте. Паршиво от него. Даже если она не при чём тут. Противно от одного упоминания её. Ужасно. От нового истеричного припадка девушка подходит к кровати её Ани. Сбрасывает и с него всё находящееся на нём. Специально наступает на него. Под ногами слышится хруст. Блять. Хорошо, что до этого не наступила туда. А Аня… Похрен. Сама потом справится с этим. Ей не плевать сейчас на Щербакову. Совсем. Хотя кому она врёт.       Мысли только о ней. Только о победительнице. Только о той, что отняла у неё последнюю живую надежду. Последнюю радость. Последнюю хорошую эмоцию. Все соки она выжила из неё. Или не она?       Щербакова всё слышит. Стоит под дверью с того момента, когда услышала знакомый голос по коридору. Знакомый мат и крики о несправедливости. Знакомые крики и срывы голоса. Знакомые тяжёлые шаги. Слёзы подступали к уголкам глаз. Страшно. Ужасно страшно. Беги назад, дура. Уходи. Не открывай дверь. Ступнёшь — и всё, окажешься где-то среди поломанных вещей. Где-то среди мусора.       Становится тихо. Лишь шёпот и всхлипы может расслышать девушка, прижавшись ухом к двери. Ещё один удар. Что-то тяжёлое. Кажется, телефон Трусовой. Анин с ней. Глубоко вдохнув и выдохнув, фигуристка очень аккуратно поворачивает ручку двери. Будто это имеет значение. Зеленоглазая всё равно прямо перед ней сейчас стоять будет. Открывает. Ужаса в глазах девушки не передать.       Трусова стоит спиной к двери. Неизвестно на что и куда она глядит. Точно не на объект своей ненависти. Точно не на тебя, Ань. Щербакова включает свет, морщит глаза. Всё только хуже, ступить негде, не пройти если не подвинуть аккуратно в сторону осколки. Тебе некуда деваться, Анют. Некуда.       Саша поворачивает своё лицо только на половину в сторону Ани. Смотрит один глазом. Смотрит с презрением, с пустотой во взгляде. Сразу же она поворачивается. Ещё не успокоилась. Как же ты не вовремя пришла. — Проваливай, — твёрдо говорит Саша, стараясь говорить это тише. — Саш… Я… — опасливо мямлит Анна, не зная, что хочет донести сейчас до Трусовой. — Вали отсюда. Уходи, прошу, — повышает немного тон Саша.       Трусова до сих пор сдерживается. Почему так, Сашуль? Ты же хотела всю свою агрессию выместить на Аню. Почему сдерживаешься? Чего ждёшь? Знаешь же, девушка просто так не уйдёт, хоть смертельная опасность будет её настигать. Но ты не допустить подобного. Всё ещё бережёшь её. И ведь права — она не уходит. Делает пару шагов вперёд, тянет руку к ней. Всё. Достало. — Ань, ты слышишь или нет? Свали нахрен отсюда! — не выдерживает рыжая. — Я просто хочу поговорить! — испуганно выдаёт Щербакова. — А я не хочу! Понятно? Не нужны мне разговоры с тобой. Уходи. Тебе же лучше будет. Оставь меня… в покое… Мне не нужно это лицемерие сейчас, — говорит то, о чём думает девушка. — Какое лицемерие, Саш? Я весь день не могу с собой ничего сделать! Ты думаешь я радовалась всё это время? Я о вас с Камилой думала! О вас. Не о себе. Я вообще забыла о том, что я должна радоваться. Пойми ты уже, что я не…       Трусова, уставшая это слушать, толкает шатенку к стене, ударив кулаком слева от головы девушки. В изумрудных глазах один лишь гнев. Ей всё равно. Она не хочет слышать оправдания. — Мне плевать, что ты там думаешь об этом и о ком думаешь. Моя жизнь сломана. И сломана из-за ебаных судей, из-за тебя в том числе. Я снова ни с чем. На мои чувства снова плюют. На меня только что кричали из-за того, что я не улыбаюсь всем в 32 зуба, как делаешь это ты, стоя на вершине. Тебе есть чему радоваться, ты молодец, а я что? Я никто. Я опять сделала не всё, что могла. Я снова недостаточно старалась. У меня 5 четверных было, 5. А у тебя 2. За что тебя так завысили? За эти красивые глазки? Я не понимаю и не пойму. Я всё время себе твердила, что если прыгну их, то буду первой, но ничего. Меня будто обманули все и я сама себя. Анют, я не вывожу этого уже, пойми, — тычела пальцем себе в грудь девушка. — Я тоже не вывожу, Саш, я не железная. Я по-твоему правда радовалась всему этому? У меня справа стояла там ты, вся в слезах, я не могла спокойно всё это принять. Я не могла порадоваться искренне и на секунду. Я о тебе думала. О том, что ТЫ не смогла свою мечту осуществить. Это не моё было решение поставить себя так высоко. Не моё, — пыталась вразумить девушку Анна. — Да вы всё знали. Вы просто искали более удобную для первого места девушку. Не такую, как я. Все всегда в тебе или Камиле видели победительниц. А я так, как на запас девчонка, чтобы дополнить картину, не способная, непутёвая. И вы были за одно. Ты знала, что не дашь мне победить хоть я прыгну до луны, хоть десятерной сделаю. Анечка же такая хорошая, такая милая, такая скромная. Ты даже меня этим завоевала, не только сердца судей. Да пошла ты к чёрту, — без нотки сожаления о сказанном говорила Александра. — Это не так. Ты просто не можешь принять, что тебе не хватило чего-то! Ты просто не умеешь принимать того, что хуже других показываешь себя! Если не можешь — значит заслуженно ниже других стоишь! Ты стараешься только ради того, чтобы тебя полюбили! Да кто тебя полюбит, если увидит, что ты вытворяешь из-за несчастного серебра?! Ты просто эгоистка и бездарь, не думающая о других! — прокричала Щербакова и посмотрела на изменившееся лицо Саши, поняв только через секунду, что ляпнула, — Саш… Я не… Погоди, я…       Чему ты оправдываешься сейчас, Анечка? Всё сказала? Будь довольна собой. Радуйся себе. Чего же ты начинаешь дрожать от того, что поняла, что только что сказала девушке? Не ты ли твердила, что сначала нужно думать? Какое же пустословие. Ты добилась своего. Уходи. — Хах… хахах… Я этого и ждала. Ты такая же, как они. Ты себя показала. Сказала всё? Проваливай с глаз моих прочь! — Трусова кидает уже не свою расчёску, а Анину прямо в стену около неё.       Попала. Аня простонала от боли в плече. Завтра будет от такого размаха синяк. Щербакова с ужасом от самой себя смотрела в ожившие только что, кажется, глаза девушки. Глаза, заполнившиеся снова слезами. В них читается… Небольшое сожаление? Испуг? Сразу после того, как кинула эту вещь в неё? Серьёзно? Да что за смесь эмоций у вас происходят? Причиняете друг другу боль, а потом смотрите как невинные котята, будто сделали это случайно. Это всё было специально. Не отрицайте. — Щербакова. Иди. Отсюда. Нахуй, — проговаривает каждое слово Трусова и тычет Ане в грудь со всей силы.       Миг. Трусовой прилетает пощёчина. Звонкая. Щека горит от резкой боли, краснеет. Саша дёргается, трёт заболевшее место. — Это всё было зря. Это было ошибкой. Не нужно нам было начинать это всё. Эта вселенная снова пошутила над нами. Прощай, Трусова, — совершенно спокойно проговаривает Аня и уходит, захлопнув дверь.       Саша не отходит от того места, где стояла. Не может вымолвить и слова. Падает на пол. И вперёд, по новой. Что-то, снова попавшееся под руку летит к окну. Разбивается. Её теперь не волнует медаль. Она потеряла девушку. Лучшую девушку в своей жизни. И увидела, какая она. Запястье ноет ужасно сильно. Обезболивающего нет. Саша не заснёт больше. Не может. Умереть проще, чем протерпеть эту боль. Придётся. Когда-то самый дорогой человек пропал из её жизни. Насколько? Она не знает. Может, навсегда.       Аня делает пару шагов от их номера. Валится прямо на холодный пол, не дойдя до туда, куда шла. Она не забудет её. Ни за одну ночь, ни за неделю. Не забудет своих слов, своих паршивых, мерзких слов, за которые ей стыдно до невозможности. Не забудет, что услышала от Саши, что она думает о ней. Не забудет, пока время на руке не исчезнет.