Singles go in a boring stream

Пустырь тонул в густых сумерках, призрачно освещенный лишь желтоватым маревом одинокой лампочки. Она висела на скрипящем фонарном столбе, отбрасывая на землю не свет, а зыбкую, унылую полутень. Айзава стоял в самом эпицентре этого забытого мира, неподвижный и напряженный. Его взгляд, острый и методичный, сканировал очертания былого - там, где сейчас царили пустота и тишина. Когда-то здесь звенел смех и стучал мяч о асфальт: кипела жизнь маленькой баскетбольной площадки, зажатой между серыми громадами панельных домов. Теперь же ветер занес ее песком, превратив в плоскую, бледную пустыню. Лишь кое-где, как старые шрамы, проступали клочья пожухлой травы, колышущиеся при малейшем дуновении. Внутри Айзавы бушевала своя, невидимая буря. Мысли, тяжелые и беспорядочные, глухо бились о стены сознания, подобно мотылькам в стеклянной банке. Их было слишком много - рой обрывков, теней, вопросов без ответов. Он пытался ухватиться за одну, чтобы обдумать, но они выскальзывали, растворялись в темноте, оставляя после лишь смутное, давящее эхо. Немо. И некий Даби. Раньше эта ситуация казалась более однозначной... Нет, как бы оно ни было, спасение ребенка на первом месте. Резкий скрип песка под чужими подошвами разрезал тишину. Шаги, неторопливые и почти насмешливые, приближались сзади. Айзава обернулся - и из царства теней на свет ржавой лампы шагнула высокая фигура. Он был подобен тёмному пламени, вырвавшемуся из-под земли. Кожаный плащ, чернее ночного неба, тяжело лежал на плечах. Стальные наручи холодно поблескивали на предплечьях, а волосы, будто корона из черных шипов, отбрасывали острые тени. Но взгляд цеплялся не за это - а за шрамы. Грубая маска обожженной плоти опутала его лицо: подломившаяся под глазами, сползающая по челюсти, опоясывающая руки. Они были как будто одновременно следами боли и выжженными на коже рунами жестокости. В полумраке трудно было разобрать цвет его глаз, но в них горело нечто иное - насмешливый, высокомерный огонь, что видел насквозь и уже заранее презирал всё вокруг. «Так, значит ты Даби...» начал Айзава, но голос его замер, будто перехваченный за горло. Взгляд скользнул за спину наёмника - и сердце Айзавы сжалось в ледяной ком. Там, прижавшись к черной коже плаща, стоял мальчик. Маленький, хрупкий, как сломанная тростинка. Его худенькие пальцы впились в подол, словно в последний якорь спасения. Широко распахнутые глаза, два бездонных озера детского ужаса, светились в темноте неестественно яркой зеленью. Он дрожал - всем телом, мелкой, беззвучной дрожью загнанного зверька. И в этом молчаливом трепете, в этой слепой попытке найти защиту у самого источника опасности, была такая бездонная трагедия, что челюсти Айзавы свело тисками ярости и леденящей душу тревоги. Взгляд Айзавы резко вернулся к Даби, выражение его лица представляло собой опасное сочетание гнева и облегчения. Он нашел мальчика, но обстоятельства оказались совсем не такими, как он ожидал. «Ага. Чё тебе понадобилось от нас?» наемник со шрамами предупреждающе достал руки из карманов. Глаза Немо за его спиной тревожно мечутся. Айзава делает глубокий вдох, пытаясь унять бешено бьющееся сердце и выброс адреналина в кровь. Он не хочет пугать мальчика больше, чем тот уже. «Я ищу ребенка.» тихо говорит он, переводя взгляд на Немо. «Конкретно этого, или у тебя есть для нас работа?» Даби грубо положил руку на макушку мальчика, заставив того слегка вздрогнуть. Взгляд Айзавы заострился от этого собственнического жеста, в нем всколыхнулся защитный инстинкт. Он заметил, как Немо дернулся, и сразу почувствовал неприязнь к Даби. Его голос становится нарочито спокойным, почти угрожающим. «Я ищу Немо. Конкретно.» Он пристально смотрит Даби в глаза. «Конкретно Немо? И зачем он тебе нужен?» Даби напрягся, незаметно отводя одну ногу назад, готовый к рывку или атаке. Немо делает пару неуверенных шагов назад. Айзава замечает напряженную позу Даби и едва заметное движение. Он знает, что ему нужно действовать осторожно, чтобы не напугать мальчика еще больше и не спровоцировать бой на глазах у Немо. Его руки остаются опущенными, не угрожая. «Он нужен не мне. Я здесь, чтобы забрать его домой.» взгляд Айзавы слегка смягчается, когда он останавливается на Немо. «Он должен вернуться в свою семью.» тихо добавляет он. «Значит, ты герой, верно?» руки Даби налились синими всполохами, отбрасывая тень за его спину, «Я сразу почувствовал, что с тобой что-то не так!» Даби выпустил пламя, и, в эту секунду, Немо рванул в сторону узкого переулка между зданиями. Айзава без колебаний уклонился от пламени. Его тело двигалось инстинктивно, сказывались годы тренировок и боевой опыт. У него едва хватает времени осознать происходящее, прежде чем он бросается в погоню за Немо, оставляя Даби позади. «Немо, подожди!» «Не так быстро, герой!» Даби преградил путь Айзаве стеной огня, двигаясь ему наперерез. Айзава резко останавливается, жар пламени лижет его кожу. Он быстро оценивает свои возможности. Он делает глубокий вдох, резко разматывает шарф и бросается вперед, затем наверх, намереваясь нырнуть в пламя и надеясь, что его костюм и быстрые рефлексы защитят его. Однако, всполохи становятся выше, Даби отталкивается от стены, огибая траекторию Айзавы и выпуская пламя в лобовую, заставляя его отступить. Айзава приземлился с перекатом, его глаза вспыхнули красным, волосы взметнулись подобно орбитам создаваемых шарфом. Даби замер буквально на секунду, когда его огонь погас. Удивление и, как будто, осознавание мелькнуло на его лице, но он быстро их спрятал. «Отдай его, Даби! Ему не место рядом с таким, как ты!» голос Айзавы твердый, но пронизанный беспокойством. Даби ухмыляется с легким, насмешливым хрипом в голосе, «Таким, как я? Интересная классификация. А где его место, герой? В приюте? На улице? Или, может, в твоей уютной квартирке, где из него будут лепить идеального маленького героя, хах?» Айзава нахмурился, «Любое из этих мест безопаснее, чем рядом с убийцей. Его детство уже отнято. Ты хочешь отравить и то, что осталось?» Айзава решил воспользоваться передышкой, чтобы оценить дальнейшие действия. Даби поднимает свои бирюзовые глаза. В этот раз там нет привычной насмешки, лишь тревожная холодная глубина, «Он уже отравлен. Миром. Голодом. Страхом. Когда я нашел его, он грыз мусорный пакет, чтобы заглушить боль в животе.» Наступила пауза, разбавляемая лишь свистом ветра. Даби внимательно изучает Айзаву, реагируя на каждое движение, подобно Церберу охраняя проход в узкий переулок. Айзава так же внимательно следит за Даби. Это не жалкий головорез, есть что-то, что заставляет Айзаву оставаться настороже, «И что? Ты дал ему еду и крышу над головой, и это искупляет всё? Ты же знаешь, чем ты занимаешься. Когда-нибудь ты наткнешься на рыбу покрупнее. И тогда за тобой придут. Пули и причуды не разбирают, кто взрослый, а кто ребенок.» Стоило Айзаве моргнуть, как Даби внезапно делает резкий рывок, вновь переходя в наступление, «Не смей! Не смей даже намекать на это! Я не святой и не нянька. Но здесь, за этими серыми стенами, Немо мой. Моя ответственность!» Айзава уворачивается, невольно отступая и выпуская ленты, «Ответственность? Это ты называешь ответственностью? Учить его сражаться вместо азбуки? Показывать, как накладывать жгут, вместо того чтобы читать сказки? Ты готовишь из него нового себя! Новую рану в этом мире!» Даби сокращает расстояние, и Айзава видит, как его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, сухожилия на обожженных руках резко выступают, «Я учу его выживать! В том мире, который вы, герои, так и не смогли исправить! Сказки его не согреют, когда пойдет дождь! Азбука не остановит кровь! Я даю ему единственное, что в этой жизни имеет цену - шанс устоять на ногах! Даже если для этого нужно испачкать их в грязи!» Айзава делает шаг навстречу, блокируя атаку Даби, его голос становится жестче, «Это не шанс. Это приговор. Ты лишаешь его выбора. Сейчас он видит в тебе спасителя. Но что будет, когда он осознает, кого и как ты убиваешь?» Даби ухмыльнулся, отскакивая в сторону, выпуская дым тяжелым дыханием, «Ты прав. Я - яма, поросшая крапивой. И, если он останется, то он или уколется, или зарастет ею сам. Но если я отдам его тебе… ты гарантируешь, что его не сломают? Что не бросят снова? Что эта… эта хрупкая его зелень, эти глупые попытки милосердия… не завянут в вашем “правильном” мире?» Айзава тяжело выдыхает. В его тоне больше нет обвинения, только тяжелая правда, «Гарантий нет. Мир жесток и к детям тоже. Но я могу дать ему шанс не убивать. Шанс видеть в людях не мишени, а лица. Это не тепло плаща убийцы. Это долгий, трудный путь к солнцу. Но он того стоит.» Тишина, густая и тягучая, повисла между ними, пропитанный дымом воздух как перед взрывом. Даби стоял, тяжело опершись плечом о холодную бетонную стену, его взгляд из-под нависших чёрных прядей был похож на взмах клинка, затаённого в ножнах. Плечи его на мгновение согнулись под невидимой тяжестью — не физической, а той, что гложет изнутри. И тогда его шрамы, эти грубые, багровые реки, поползли, растянулись в ухмылке. Но не насмешливой, а самодовольной, почти одержимой, полной мрачной нежности. «Зачем ему блеклое, далёкое солнце,» голос Даби был низким, вибрирующим, словно рычание из-под земли, «если у него есть моё пламя? Оно жжёт, оно пожирает, но оно честно. Оно не обещает тепла, которого нет. А этот мальчишка…» Его глаза сверкнули фанатичным восторгом. «Он не боится его. Если и есть в этом мире душа, способная не просто выжить в моём огне, но танцевать в его сердцевине и смеяться, глядя, как рушится всё вокруг… так это Немо. И он мой.» Последнее слово ещё висело в воздухе, когда пространство взорвалось. Не огнём, а ослепительно-голубым светопадением, яростным и пронзительным. Айзава инстинктивно зажмурился, отшатнувшись - этот поток был не теплом, а ледяным ожогом для сетчатки. Когда пятна перед глазами рассеялись, перед ним была лишь пустота и струящийся дым. Даби, словно призрак, растворился в лабиринте молчаливых, слепых зданий. «Чёрт!» прокричал Айзава в пустоту, и его ругань, глухая и злая, разбилась о кирпичные стены. Он рванул в тот узкий переулок, куда метнулся малыш. Грязный трюк. Ублюдок выигрывал время, играл на его благородстве, будучи уверен, что испуганный зверёк всегда бежит в нору, в их логово. Тревога, острая и липкая, поднималась по горлу, смешиваясь с горькой досадой. Он бежал, прислушиваясь к эху собственных шагов. И вдруг - замер, будто вкопанный в асфальт. Переулок упирался в глухую, слепую стену. Тупик. Ни единой пожарной лестницы, цепляющейся за небо. Ни ржавых водосточных труб. Даже окон, пусть зарешеченных - лишь гладкая, серая кладка, возносящаяся в непроглядную тьму. Воздух выбился из лёгких тихим свистом. Лёд пробежал по спине. Он обернулся, окидывая взглядом замкнутое пространство. Ни щели, ни люка, ни звука. Куда? Один-единственный вопрос, ударивший в тишину с медной пустотой. Куда исчез Немо? Стены, казалось, сдвигались, безмолвно шепча свою древнюю, кирпичную тайну. Мальчик испарился, словно капля дождя на раскалённой плите этого города-ловушки.

***

Холодное, тягучее чувство, похожее на грязь. Вот чем наполнялось моё нутро с той самой минуты, как мы свернули в эти безлюдные кварталы. Дерьмовое предчувствие, впившееся под кожу когтями. Незнакомый наниматель, ни намёка на суть работы, ни даже приблизительных очертаний риска. В голове назойливо завелась мысль: пора бы попросить Даби найти нам нового брокера. Этот слепой аукцион с собственной жизнью начинает бесить до зубного скрежета. Да и сам Даби сегодня был той самой каплей, что переполняет чашу. Сначала всучил мне этого жалкого, плюшевого Всемогущего - уродца с кривой улыбкой. Затем, не слушая возражений, потащил в эту дыру. Район, от которого давно отвернулось время. Выбитые стёкла, как пустые глазницы, шепот ветра в ржавых арматурах. Даже мародёры, эти крысы Серой Зоны, обходят его стороной - грызть здесь уже нечего, одна пыль да тлен. И вдруг - будто ледяная игла провела по самому позвоночнику. Холод, острый и безошибочный. «Даби, за нами следят,» выдохнул я, скорее зашипел, едва поспевая за его размашистой, небрежной поступью, «Чувствую. Чётко.» Он даже не обернулся, лишь лениво протянул, «Мммм… Нет, я бы почувствовал. Неужто нервничаешь, мелочь?» Его голос был нарочито насмешливым. Затем он обернулся, и та самая гаденькая ухмылка поползла по его шрамам. Рука потянулась к моей голове, грубовато потрепав отросшие белые пряди, «Да ладно? Неужто испугался, сопля?» Раздражение от его слов и прикосновения вскипело во мне мгновенно. «Нет… Чёрт, нет! Отстань!» я резко отпихнул его руку, «Я не шучу, тупой ты шашлык! За нами следят.» Он лишь хмыкнул коротко, снисходительно. И тут же, почти небрежно, отвесил мне мягкий, но унизительный подзатыльник, «Всё. Сбил хвост. Теперь лучше?» Он повернулся и пошёл дальше, будто только что отогнал назойливую муху. Но у меня на спине, под одеждой, холодный пот смешивался с осадком того самого, никем не отменённого, дерьмового предчувствия. Заброшенная баскетбольная площадка встретила нас уже в объятиях сгущающихся сумерек. Воздух здесь был гуще, пахнул не просто пылью, а остывшим пеплом былых игр. В центре, посреди ущербного пятна света от покосившегося фонарного столба, стояла и ждала темная, неподвижная фигура. Стоило нам сделать еще несколько шагов, и мир вокруг меня резко затих, будто кто-то выдернул шнур из розетки. Кровь отхлынула от лица, застучав в висках. Я онемел. Глаза, широко распахнутые от шока, впитывали детали, складывая их в невероятную, кошмарную мозаику: чёрный, мешковатый комбинезон, высокие, потертые ботинки, ленты, опоясывающие шею широкими, нелепыми кольцами… и этот взгляд. Усталый, просеянный сквозь сито бессонных ночей, но заточенный до бритвенной остроты. Чёрт. Чёрт. ЧЁРТ! Внутри всё сжалось в ледяной ком. Почему, из всех людей в этом огромном, жестоком мире, это должен был быть именно он? Герой. Айзава Шота. Сотриголова. Моё сердце принялось бешено колотиться где-то в горле, угрожая разорвать его изнутри. Каждый удар отдавался в ушах глухим, паническим барабанным боем. Что это? Мой шанс вырваться и очиститься? Или моя погибель - разоблачение, презрение, казнь? Знает ли он уже? Видит ли сквозь этот жалкий фасад наёмника, подручного смерти, добровольного соучастника той самой грязи, что он пытается смыть с улиц? Или в этих темных глазах я лишь невинный, хрупкий мальчишка? Пальцы, холодные и дрожащие, сами нашли край грубого черного плаща Даби и вцепились в кожу с такой силой, что костяшки побелели. Скрип кожи под ногтями, резкий и материальный, стал моим единственным якорем посреди внезапно вздыбившегося океана мыслей, вопросов и этого предательского, сбитого дыхания. Голоса рядом зазвучали, проплывая мимо меня, как радиопередача на чужом языке. Даби что-то говорил, низко и насмешливо. Айзава отвечал, сухо и жёстко. Слова теряли смысл, превращаясь в далёкий, невнятный гул. Весь мир сузился до одного вопля внутри черепа. Что мне делать? Что я должен сделать? Остаться здесь, в тени этого черного плаща и помочь Даби, как делал уже не раз? Или… или рвануться вперед, упасть на колени перед этим жестким взглядом, схватить его за ноги, зарыдать и выкрикивать мольбы о спасении, о прощении, о шансе попасть туда, где свет льётся не с разбитого фонаря? Я стоял, разорванный пополам невидимой линией, проведенной между двумя фигурами в свете фонаря, не в силах пошевелиться, не в силах решить, какая из двух пропастей передо мной и куда я в итоге шагну. Внезапно, тяжелая и грубая ладонь Даби, обрушилась на мою макушку, как гиря. Я невольно вздрогнул, и от этого толчка мир вокруг меня резко щёлкнул. Туман сомнений рассеялся, оставив лишь острые, режущие грани реальности. «Я ищу Немо. Конкретно». Голос Айзавы, спокойный, выточенный из льда и стали, не прозвучал - он вонзился. В самую сердцевину сознания. Бежать. Мысль не родилась - она вспыхнула, как короткое замыкание во тьме, неумолимая и неоспоримая. Инстинкт выжег все сомнения. Бежать прочь. Прочь от призрака кары в жёлтых очках и молчаливого, всепонимающего презрения, которое хуже любой боли. Прочь от сладковато-гнилого запаха жжёной плоти, что вечно витал вокруг Даби, как его дымный шлейф. Бежать от обоих берегов этого адского потока. От груза тёмных обязательств и от грязной, душной вседозволенности, которая когда-то казалась свободой, а теперь оборачивалась удавкой. От намека тепла - той редкой, серьёзной заботы в глазах Айзавы, и от этой безумной, переменчивой, горькой одержимости, что пылала в глубине взгляда Даби. И, когда в следующее мгновение пространство передо мной взорвалось кобальтовым жаром, когда от вспыхнувшего синего пламени на моё лицо упала резкая, танцующая тень - тело среагировало раньше сознания. Без мысли, без крика, только на одном животном порыве. Я рванул в ближайшую щель, узкий переулок, что зиял во тьме, обещая не спасение, но хотя бы мгновенную отсрочку. Я бежал, как загнанный зверь, у которого позади два хищника. Стены переулка, грубые и холодные, то и дело врезались в плечо, когда ноги вдруг пробивала предательская дрожь. Я отталкивался от них и бежал дальше, глубже, в глотку темноты. А позади, нарастая и затихая, словно грозовой раскат, бушевала битва: сухой, отрывистый треск ударов, твёрдый, как клинок, голос Айзавы, прорезающий воздух, и дикие, ликующие возгласы Даби, в которых всегда слышалась та самая ухмылка, безумная и всесжигающая. Их борьба была далеко, но каждый звук бил прямо в затылок, подгоняя, лишая рассудка. В голове стучал лишь один ритм: бежать, бежать, бежать! И тогда стена. Она возникла передо мной внезапно, как приговор, слепая и безжалостная кирпичная громада. Я врезался в неё на всей скорости, и мир на миг взорвался ослепительной белизной. Тело отбросило назад, и я рухнул на мокрый асфальт, оглушённый, с вырвавшимся из горла коротким вскриком. Боль, жгучая и яркая, вспыхнула в плече и в виске. Я поднял голову, отчаянно вглядываясь в темноту. Тупик. Абсолютный, безнадёжный. Ни щели, ни выступа, ни чёрного провала окна. Только гладкая, насмешливая стена, уходящая в непроглядную тьму над головой. Пути не было. Никуда. Только обратно. Или… остаться здесь. В этой холодной, мокрой ловушке. Ждать. Мучительным, парализующим ожиданием того, чьи шаги раздадутся первыми в конце переулка. Туман от удара в голове медленно рассеивался, но на его место накатывало густое, чёрное отчаяние. Оно поднялось из самой глубины, залило горло, как расплавленный свинец, горький, тяжёлый, невыносимый. Дыхание перехватило. И тогда из груди вырвалось то, что уже невозможно было сдержать. Не плач, а надрывные, протяжные всхлипы, сотрясавшие всё тело. Рыдания не просто страха, а глухой, детской обиды на весь этот жестокий, несправедливый мир. И бессилия, всепоглощающего, унизительного, от которого хотелось исчезнуть, рассыпаться пылью прямо здесь, у подножия этой немой, равнодушной стены. И именно в тот миг, в самый пик моей величайшей слабости, когда отчаяние уже готово было сомкнуть надо мной свои ледяные челюсти... произошло это. Стена передо мной, эта слепая, безжалостная преграда, вздохнула. Не треснула, не обрушилась - она разверзлась, словно живая плоть под скальпелем, но вместо крови из неё хлынул поток фиолетового, пульсирующего тумана. Вихрь, сотканный из теней и перламутрового света, закрутился, пожирая кирпичную кладку, открывая проход в самое нутро иной тьмы. И едва из этого фатального водоворота выступила нога в безупречно начищенном лакированном ботинке, я услышал. Нет, не ушами. Это прозвучало где-то в костях, в самой глубине черепа. Призрачный, многоголосый смех. Смех самого этого искажённого мира надо мной, над моей жалкой судьбой, над всеми теми иллюзиями выбора, за которые я так отчаянно, так глупо цеплялся все эти дни, недели, месяцы. Из портала, выпрямившись во весь свой рост, вышел ОН. Не просто человек. Ходячий символ зла, закованный в безукоризненный синий костюм тройку и галстук. Свет из ниоткуда падал на него странно, избирательно, будто струясь по складкам ткани, но на лицо ложилась плотная, бархатная тень. Она была подачкой, дозволением - взгляду постороннего позволяла разглядеть лишь одно: ухмылку. Широкую, спокойную, бесконечно довольную. Ухмылку хищника, который нашёл свою добычу именно там, где и планировал. «Ну, здравствуй, Немо.» Голос был сладким, как сироп, и холодным, как сталь. Он разрезал тишину, не оставляя в ней места для моих рыданий. «Кажется, тебе требуется… рука помощи?» И эта рука уже протягивалась ко мне из вихря, не предлагая выбора, а констатируя новый, страшный факт моего существования.