Singles go in a boring stream

Тихая, уютная комната-клетка. В ней царил странный, мертвенный покой: кровать с идеально заправленным бесчувственным одеялом, стол, на котором не было ни пылинки, и стул, слишком прямой, будто выточенный из одного куска тихого отчаяния. В воздухе висел едва уловимый, сладковатый аромат - не цветов, а чего-то стерильного, химического, вроде ароматизатора, маскирующего запах тления. И над всем этим - всепоглощающая, тягучая апатия. Она обволакивала плотнее стен, глушила любое движение мысли, превращая душу в холодную, инертную глыбу. Тогда, в тот миг у стены, в водовороте рыданий, я собрал в кулак все живые, еще не остывшие частицы своего "я". Каждую искру воли, каждый обрывок памяти - всё, что было мной. И бросил эту горстку тлеющих угольков на одну-единственную цель: не слушать. Заглушить внутренним криком тот медленный, отточенный голос, что лился из темноты. Все за Одного. Я был настолько расшатан, так беспомощно разорван, что даже моя причуда - мой щит, моя вторая кожа - дрогнула и онемела. Она не среагировала на туман, позволила утянуть меня в эту пустоту, в этот вихрь искусственной тьмы. Я понимал. Каждое его слово, произнесенное с показной, сладкой заботой, было каплей кислоты. Оно не утешало - оно тихо, методично разъедало остатки того, кем я был, готовя фундамент для новой постройки. Он планировал не исцелить, а разобрать по винтикам, чтобы позже, в тишине этой комнаты, вылепить из обломков послушный, острый инструмент. И лишь кончики моих пальцев, предательски подергивающиеся на коленях, помнили обо мне. Они переливались призрачным золотистым светом - тусклым, неровным, как последние угли в остывающей печи. Это было единственное живое напоминание о той самой силе, что когда-то могла оградить меня от всего мира. Теперь он, хозяин этой клетки, методично, подобно учёному, использовал на мне свои причуды. Не для пытки тела - для пытки самой сути. Он изучал отклик, давил на слабые места, искал малейшую трещину в этом угасающем золотом сиянии, лазейку, через которую его воля могла бы просочиться внутрь и окончательно погасить последний отсвет. И прежде чем он покинул комнату, оставив меня наедине с этой искусственной тишиной, его слова, густые и тягучие, как патока, намертво впечатались в моё сознание. «Отдыхай пока, юный Немо,» прозвучало тогда, и в этом "пока" слышалось тиканье невидимого часового механизма, «Скоро я дам тебе всё. Не просто кров, а новый дом. Без трещин на стенах и призраков в углах. Не случайных попутчиков, а новую семью, спаянную одной волей. Ты отринешь своё старое имя и обретёшь новое. И вместе с ним новую суть, отлитую в горне моих намерений. Ты предназначен для сияния, а не для того, чтобы прозябать в тени, будучи никем.» Он сделал паузу, и тишина после его слов казалась звонче любого крика, «Как только пелена спадет с глаз, ты поймёшь: я не отнимаю. Я даю. Дарю силу вцепиться в горб собственной судьбы и сломать ей хребет. Силу выжечь изнутри эту постыдную уязвимость, это дрожащее пламя страха. Ты - необработанный алмаз, юнец, затерянный в грубой породе. Я же тот огонь и та огранка, что раскроют твой истинный блеск. А пока… просто отдыхай.» И вот теперь, сидя на краю этой бездушной кровати, в плену стерильного воздуха, ко мне приходит осознание. Но не силы, а жуткой, леденящей предрешённости. Что бы я ни совершил, порыв ярости или приступ покорности, попытку бегства или молитву о забвении, всё это уже учтено. Каждый мой вздох, отныне и, возможно, с самого начала, не мой. Он лишь винтик в чудовищном, непостижимом механизме его замысла. Мои слёзы у той стены, даже как будто моё появление в этом мире... Теперь всё это видится не чередой случайностей, а небрежными, но точными мазками на полотне его воли. Я — штрих, дополняющий его паутину. И любое моё движение лишь сильнее запутывает меня в её липких, невидимых нитях, что тянутся из той самой багровой тьмы. Тишину в комнате разрезало не резко, а мягко, почти нежно. Посреди комнаты, где воздух казался спёртым и мёртвым, начал собираться, клубиться столп чёрного, бархатного тумана. Из его глубины вспыхнули и заиграли фиолетовые переливы, не хаотичные, а подчинённые неведомой логике. Они сплетались, накладывались друг на друга, как невидимые мазки кисти, медленно вырисовывая контуры. Сначала, чёткие линии брюк, затем складки рубашки, силуэт жилета. Вместо шеи, сложная, замысловатая металлическая конструкция, холодно поблёскивающая в тусклом свете. И там, где должны были быть глаза, две узкие, горизонтальные прорези, из которых лился ровный, немигающий жёлтый свет. «Не бойся, юный Немо». Голос возник не из уст, у фигуры их не было, а из самой субстанции тумана. Он звучал преувеличенно, неестественно вежливо, как у дворецкого. Но странным образом в этой интонации не было открытой лжи. Скорее, в ней слышалась холодная, вымученная забота, обязанность, прописанная в негласном уставе. «Меня зовут Курогири. Я присматриваю за юным Томурой,» жёлтые прорези-глаза смотрели прямо, не моргая, «А теперь буду присматривать и за тобой.» Он сделал паузу, будто давая мне время осознать его слова. «Позволь, я помогу тебе помыться и уложу спать,» продолжил он, и туманная фигура слегка наклонилась в почтительном, но безжизненном поклоне. «Мастер сказал, что тебе понадобятся силы. Особенно, для встречи с…» в голосе на мгновение прозвучала странная, почти механическая оговорка, «с твоим новым братом.» Мой мозг, всё ещё утопающий в тягучей апатии, но уже подёргивающийся на ниточках свежей, неясной тревоги, с трудом перерабатывал слова. Я нахмурился. «Моим… новым братом?» выдохнул я, и мой собственный голос показался мне хрупким и чужеродным в этой стерильной тишине. В ответ из фиолетового тумана, казалось, повеяло чем-то вроде… тёплого ветерка. В голосе Курогири проступила мягкая, почти снисходительная улыбка, которую можно было не увидеть, а лишь почувствовать, как смену давления в воздухе. «Да. Совсем скоро ты станешь младшим братом для юного Томуры,» проскрипел, зашипел, прошелестел голос, «Он… непростой ребёнок. Со своими бурями. Но ты — особенный, Немо. Я уверен, вы поладите.» И эти последние слова, произнесённые с такой механической, запрограммированной надеждой, повисли в воздухе, оказавшись страшнее любой угрозы. Они рисовали передо мной не будущее, а новую, ещё более тесную и причудливую клетку, в центре которой меня уже ждал незнакомый знакомый подросток со своими "бурями". Заснул я на удивление… неестественно просто. Как будто кто-то взял и аккуратно выключил свет в моей голове, не оставив даже намека на мысли. Не было навязчивых призраков Даби с его пламенем и насмешкой, не маячила в темноте непреклонная тень Айзавы в жёлтых очках. Даже вселяющий ужас образ Все за Одного, с его сладким ядом, растворился, не оставив и следа в этой внезапной, абсолютной пустоте. Просто... отключился. Без борьбы, без снов, без границы между бодрствованием и небытием. Пустой, бездонный сон, похожий на падение в глубокую, беззвёздную шахту, где даже эхо собственного существования затерялось в немой тишине.

***

Томура проснулся не от света или звука, а от глубокого, внутреннего зуда. Омерзительного, гнетущего чувства, будто всё его существо, каждая клеточка, каждый нерв, наполнены роем невидимых насекомых, которые непрестанно двигаются под кожей. Эта мучительная вибрация заставляла его тереть уже расцарапанное, воспалённое горло сквозь толстый барьер мягких рукавиц. Он смутно помнил, как уснул, сгорбившись над монитором. То, что Курогири перенёс его на кровать и надел эти рукавицы, было привычным, почти ритуальным жестом, частью рутины. С трудом вырвавшись из плена одеяла, он потянулся к системному блоку, на ходу сдергивая рукавицы и игнорируя завтрак, что ждал его на тумбочке. Чистота, в которую его насильно погружали каждый день, вызывала в нём такое же острое раздражение, как если бы он был покрыт слоем липкой грязи. Отвращение к этому стерильному совершенству копилось в горле комом, дразня желание разрушать. Вчера Курогири был особенно настойчив по поводу душа, что-то бормоча о "предстоящих важных событиях". Такая дотошность всегда была зловещим предзнаменованием. Обычно она предвещала визиты Учителя. И при мысли об этом в груди Томуры вспыхивало знакомое, извращённое чувство - клубок леденящего страха, горькой ненависти и тёмного, почти лихорадочного энтузиазма. Вскоре, дверь беззвучно приоткрылась, и в пространство комнаты вступил Учитель. Его появление было тихим вторжением, вокруг него клубилась, переливаясь, едва уловимая аура багряного оттенка, сгустившаяся тень угрозы, медленно заполняющая собой воздух. Шигараки оторвал взгляд от мерцающего монитора, и его холодные, пронзительные алые глаза встретились с пристальным, всевидящим взором Учителя. Взгляды столкнулись в тишине будто два клинка. «Доброе утро, Томура,» прозвучал голос Учителя, ровный и размеренный, как тиканье дорогих часов, «Сегодня очень важное событие. Как для тебя, так и для… кое-кого другого.» Шигараки медленно откинулся на спинку кресла, и скрип кожи прозвучал дерзким диссонансом в этой выверенной тишине. Он прищурился, в его взгляде мелькнула тень живого интереса. Загадки Учителя всегда были предвестниками зрелищ. Обычно это означало, что кто-то скоро станет жертвой, чья-то смерть будет медленной, мучительной и до ужаса занимательной. «И кто же этот… "кое-кто"?» выдохнул Томура, и в голосе его слышалось нетерпеливое шипение. «Пойдем. И… постарайся быть повежливее,» сказал Учитель, и на его губах расплылась та самая неуютная, глубоко довольная улыбка, от которой по коже ползли невидимые мурашки, «Но если ты будешь самим собой… так будет даже лучше.» Он развернулся и направился к выходу. Шигараки же остался сидеть на мгновение, а затем на его собственных, потрескавшихся губах расползлась зеркальная, хищная ухмылка. Он знал эту игру. Любая попытка подыграть, притвориться вежливым щенком, была бы фальшью, которую Учитель раскусил бы мгновенно. Его настоящее, грубое, неотёсанное "я", этот клубок злобы, сарказма и непокорности, нравились Учителю куда больше. Ведь именно из этого сырья он и лепил своё самое страшное творение. Томура поднялся со стула, и тень его, длинная и угловатая, поползла по полу следом за отступающей фигурой Учителя. «Так кто же сегодня умрет?» задал он вопрос, и в его голосе уже не было любопытства, а лишь холодное, деловое ожидание развязки. «Надеюсь, никто,» усмехнулся Учитель, и эта усмешка была слаще яда и холоднее льда, «По крайней мере, сегодня.» Они прошли по коридору и в самом его конце остановились перед неприметной дверью. Учитель беззвучно толкнул её, и перед Шигараки открылось зрелище, заставившее его на миг замереть. В центре почти пустой комнаты, на краю слишком большой для него кровати, сидел мальчик. Он был маленьким, затерянным в складках унылой, мышиного цвета пижамы. Длинные, белые волосы спадали на худые плечи, обрамляя лицо с кожей, напоминавшей старый, полупрозрачный воск. Но самыми примечательными были его глаза. Тускло-зелёные, как вода в заброшенном колодце, они казались абсолютно плоскими, лишёнными не только детского блеска, но и самой искры жизни. Он выглядел не как обитатель логова зла, а как призрак, занесённый сюда из тихой, стерильной больничной палаты. Ему вряд ли было больше семи. Глаза Томуры, привыкшие видеть страх, ненависть или хотя бы животный ужас, слегка расширились от недоумения. Он ждал жертву, бойца, хоть кого-то, кто представлял бы хоть какой-то интерес. А перед ним сидел лишь хрупкий ребенок. «Кто это?» вырвалось у него, и голос прозвучал напряжённее, чем он предполагал. «Это Тома Шигараки. Твой новый младший брат,» улыбка Учителя растянулась, становясь почти паучьей в своей довольной широте. Мальчик на кровати, казалось, съёжился ещё больше. Он скорбно, с немой брезгливостью поджал бледные губы. «Нет…» прошелестел его голос, тихий, но чёткий, как треск тонкого льда, «Меня зовут Немо». Лицо Шигараки потемнело, будто его окутала тень. Внутри что-то ёкнуло, не сострадание, а скорее острая досада, почти отвращение. Мысль о брате, о какой-то привязке, и без того была ему противна, а этот… этот жалкий обломок, эта ходячая беспомощность, была последним, чего ему хотелось. «Немо?» он скрестил руки на груди, его взгляд, тяжёлый и оценивающий, впился в мальчика, «Что за дурацкое имя такое? Звучит как кличка для рыбы.» «Это моё имя, ясно?» ребенок резко поднял голову, и в его тусклых глазах вдруг мелькнула стальная, совсем не детская острота, «Не сраный Тома Шигараки. А Немо.» Затем он медленно, с пугающей для его возраста осознанностью, перевёл этот заострённый взгляд на Учителя, «Мне не нужно новое имя.» Воздух в комнате натянулся, как струна, готовясь зазвенеть от напряжения между двумя этими полюсами - ледяным неповиновением ребёнка и нарастающей, тёмной яростью того, кому его навязали в братья. Шигараки фыркнул, и этот звук прозвучал как презрительный выдох. Его взгляд скользнул к Учителю, ожидая, предвкушая даже, что сейчас последует окрик, холодное принуждение или хотя бы попытка вразумить этого мальчишку. Но Учитель лишь молчал, и его улыбка, казалось, становилась ещё шире, ещё довольнее. Тогда взгляд Томуры, полный чёрной, кипящей неприязни, вернулся к навязанному ему "брату". Он ненавидел детей. Но больше всего - этих маленьких старичков в детских телах, этих существ, которые смотрели на мир усталыми, взрослыми глазами. Сделав два резких шага, он оказался прямо перед кроватью, возвышаясь над мальчиком как мрачная гора. «Мне не нужен маленький, ноющий сопляк в качестве брата,» прорычал он, «Ты даже игрушкой не годишься.» Мальчик не отпрянул. Он лишь приподнял подбородок, и его тусклые зелёные глаза вспыхнули холодным, ядовитым огоньком. «Ты мне тоже не нужен, пыльный кусок дерьма,» прошипел он в ответ, и это шипение было тонким, острым, как лезвие бритвы, «От тебя воняет тленом и плесенью.» Глаза Шигараки опасно сузились до алых щелочек. В них вспыхнуло настоящее желание убивать. Рука непроизвольно дёрнулась, пальцы раскрылись в знакомом, смертоносном жесте. Но прежде чем ярость выплеснулась наружу, между ними возник Учитель. Он мягко усмехнулся, и этот звук был тише шёпота, но перекрыл всё остальное. «Ладно, ладно,» прозвучало почти ласково, «Давайте пока прибережём пыл для более… продуктивных целей.» Но Шигараки был уже за гранью. Унижение, досада, чувство ловушки - всё это переполнило его, вырвавшись наружу вопреки присутствию Учителя. «Мне не нужен чёртов брат!» взорвался он. Его голос, хриплый и рваный, ударил о стены комнаты, «Особенно какой-то болтливый, хилый сопляк, который выглядит так, будто ему самое место не здесь, а в чёртовой палате для умирающих!» Улыбка на лице Учителя растаяла мгновенно. Его черты застыли, превратившись в маску строгости и безжалостности. Он повернулся к Шигараки, и в его глазах, обычно таких спокойных, вспыхнула опасная смесь: искорка почти весёлого интереса и тяжёлое, неоспоримое предупреждение. «Следи за своим языком, Томура,» прозвучало тихо, но так, будто каждое слово было выбито на стали, «И крепко-накрепко усвой: это твой новый младший брат. Нравится тебе это… или нет.» Затем он плавно развернулся к мальчику, и тон его голоса смягчился, став почти отеческим, но от этого не менее жутким, «Тебе тоже следует быть… помягче с твоим новым старшим братом, Тома. Начало - это важно.» Но мальчик лишь вжался в кровать, его худенькие пальцы впились в пряди собственных белых волос с такой силой, что костяшки побелели. В его движении была не злоба, а отчаяние, глубокое, бездонное, животное. «Я… не… Тома,» вырвалось у него, и голос сорвался на надрывный, заглушённый шёпот, «Я не Тома…» И в этом отчаянии, в этом упрямом цеплянии за последний обломок своего "я", было что-то, что заставило даже Шигараки на миг замереть, ощутив странный, холодный укол чего-то, отдалённо напоминающего… понимание. Но лишь на миг. Шигараки закатил глаза с таким преувеличенным презрением, будто пытался увидеть собственный затылок. Эта детская, отчаянная упёртость была ему не просто чужда, она действовала на нервы, как скрежет пенопласта по стеклу. Его совершенно не занимали ни чужие имена, ни эти жалкие поползновения к самости. Он снова повернулся к Учителю, и его голос зазвучал густым, ядовитым сарказмом, «И что, по-твоему, я теперь должен с ним делать? Пелёнки менять? С ложечки яблочное пюре в это бледное личико впихивать?» «Я не младенец, идиот,» донёсся из-за его спины сдавленный, но чёткий ворчливый голосок, «И сам ложку в рот засуну, если понадобится.» Шигараки медленно, с театральной неспешностью, обернулся обратно к кровати. На его губах расползлась издевательская, кривая ухмылка. «Да неужели?» он протянул слова, наслаждаясь моментом, «Тогда почему у тебя такой вид, будто тебя вот-вот вывернет наизнанку?» Он резко наклонился, сократив расстояние между их лицами до нескольких сантиметров, «Ты пахнешь… болезнью, сопляк. Болезнью и никчемностью.» Мальчик не отклонился. Он лишь прищурил свои тускло-зелёные глаза, и в них вспыхнул тот же насмешливый, стальной огонёк. «А ты выглядишь ничуть не лучше. Наверняка Курогири тебя подмывает только для того, чтобы твоя вонь не пропитала стены насквозь.» Ухмылка на лице Шигараки застыла, а затем медленно сползла, обнажив под собой сердитый оскал. Вот теперь. Теперь он по-настоящему возненавидел эту маленькую, ядовитую тварь. Ненависть вспыхнула в груди сухим, жгучим пламенем. Его руки сжались в тугой, дрожащий от ярости кулак. Он выпрямился во весь свой рост, снова нависая тёмной грозовой тучей. «Заткнись,» прошипел он, и голос его был низким, насыщенным обещанием небытия, «Пока я не дотронулся до тебя всеми пятью пальцами и не превратил в жалкую, никому не нужную горстку пыли.» Мальчик на кровати лишь вызывающе ухмыльнулся в ответ. «О, да ладно?» выдохнул он почти шёпотом, «Попробуй.» Мыслей не было. Была только ярость, белая и слепая. Рука Шигараки метнулась вперёд, как кобра, и сдавила худое предплечье мальчика в стальных тисках. Пальцы впились в кожу, и он мгновенно, со знакомым, сладостным ожиданием, опустил пятый палец. Он ждал лёгкого треска, превращения плоти и кости в сыпучий прах под его прикосновением. Но вместо этого… под его ладонью вспыхнул свет. Тёплый, плотный, золотистый свет. Он исходил прямо из-под кожи мальчика, образуя вокруг места хватки сияющий, упругий барьер. Ничего не произошло. Ни трещинки, ни песчинки. Его способность, его самое главное оружие, упёрлось в невидимую, сверкающую стену и бессильно отскочило. Глаза Томуры расширились до предела, отражая чистый, немой шок. Он почувствовал полную, абсолютную бесполезность своей силы. Она не просто не сработала, она была отвергнута. Он сжал сильнее, до хруста в собственных костяшках, его лицо исказила гримаса дикого замешательства и острой, жгучей досады. «Какого… хрена?» вырвалось у него хриплым шёпотом. Он метнул взгляд на Учителя, ища в его лице ответ или хотя бы намёк, но увидел лишь ту же спокойную, заинтересованную маску. Затем его глаза, полные неверия и ярости, снова впились в мальчика. Его хватка всё ещё была железной, но теперь в ней чувствовалась не только злоба, но и нечто новое, щемящее, неприятное ощущение столкновения с чем-то абсолютно неизвестным. Улыбка вернулась на лицо Учителя, но теперь это была не просто улыбка, это был триумф, озаривший его черты холодным, внутренним светом. Она растянулась шире, чем когда-либо, обнажая зубы в гримасе почти отеческой гордости, смешанной с лихорадочным возбуждением. «А, как ты уже успел заметить,» заговорил он, и его голос вибрировал от скрытого восторга, «у нашего Томы, как и у тебя, есть особая причуда. Очень редкая. Она действует по принципу абсолютного отрицания, сводя на нет любые другие способности.» Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул к мальчику, «Тома, продемонстрируй своему новому брату, на что ты ещё способен. Пусть он увидит весь твой… потенциал.» «Я ничего не буду ему показывать,» сквозь зубы процедил мальчик, резко дёрнув рукой и вырывая её из ослабевшей от шока хватки Томуры, «...и я не Тома,» добавил он, но на этот раз в его голосе, помимо упрямства, прозвучала едва уловимая трещинка неуверенности. Шигараки отшатнулся, будто коснувшись чего-то раскалённого. Он уставился на мальчика уже не с презрением, а с настороженным, растущим как снежный ком недоверием и гневом. Слова Учителя прозвучали в его сознании, как гонг: у этого хилого создания есть сила. Сила, которая нейтрализует его собственную. Его изначальное удивление, холодное и колкое, начало кипеть и переплавляться в чистую, концентрированную ярость. Быть не в выигрыше - это уже было невыносимо. А быть побеждённым в самой своей сути, его разрушением, каким-то болезненным, полуживым ребенком? Нет. Этого не могло быть. Он снова придвинулся, нависая, и его голос упал до низкого, шипящего шёпота, «Тогда как же, чёрт возьми, тебя зовут, если не Тома?» прошипел он, вкладывая в каждое слово всю свою ядовитую насмешку. «Пошёл ты…» мальчик отвернулся, его взгляд утонул в сером одеяле, «Я не знаю… Я ничего не знаю.» Этот беспомощный, потерянный ответ подлил масла в огонь ярости. Шигараки ненавидел слабость больше всего на свете, особенно когда она бросала ему вызов таким ущербным, уклончивым образом. Его рука, быстрая как плеть, снова метнулась вперёд и вцепилась в лицо мальчика, грубо заставляя его повернуться. Пальцы впились в бледную, почти прозрачную кожу щёк. «Ты не знаешь, как тебя зовут?» его голос стал сладким от фальшивого сочувствия, «Как это чертовски мило. Потерявшийся маленький щенок, которого даже мать не удосужилась как следует назвать.» Мальчик не стал вырываться. Он просто смотрел прямо в алые глаза Шигараки, и в его зелёных глубинах не было ни страха, ни ненависти. Было что-то другое, странное, пронзительное понимание, граничащее с… жалостью. «Такой же, как и ты,» тихо произнёс он. Эти слова попали точно в цель, в какую-то незащищённую, глубоко запрятанную щель в броне Шигараки. Его сердце, если оно ещё было способно на что-то, кроме ненависти, ёкнуло, сжавшись от внезапной, острой и совершенно незнакомой боли. Это было похоже на страх, на холодную пустоту неуверенности, на воспоминание о чём-то давно погребённом. Но это чувство длилось лишь мгновение. Он подавил его, задушил, утопив в привычной, спасительной тьме ярости. «Не смей…» он прошипел, и его пальцы впились в кожу мальчика с такой силой, что под ними проступили белые, а затем багровые следы, «Не смей никогда сравнивать себя со мной.» Но отзвук этих слов , "такой же, как и ты", уже висел в воздухе, ядовитый и неопровержимый, как горькая правда, которую невозможно отменить даже всей силой его разрушения.