ОАЗИС. АКТ II. СИМФОНИЯ ПЕЧАЛЬНЫХ ПЕСЕН

ДВА ЛЮГЕРА

1944 год

Старшему сыну: 59 лет

Младшему сыну: 51 год

Как вернуть человека к жизни? Как вдохнуть жизнь в захороненное тело? Аненербе считало, что это возможно. Сколько костей мы выкопали за год? Сколько оккультных церемоний провели? Сколько раз Генрих Гиммлер видел безуспешные попытки возрождения? Нельзя оживить человека. Это понимали все, но не останавливались. Мне нужно нечто иное. Мало времени. Германия разваливалась. Войну не выиграть, что бы ни говорили фюрер и доктор. Люди не обладали властью. Власть у Богов. Мне нужно стать Богом, встать всемогущим. Мне нужно время. 20-о апреля 1944-о в свой день рождения, когда Германия праздновала день рождения фюрера, близ Бад-Дюркгейма, когда все искали золото, я нашёл хрусталь. Золото хорошо блестело в земле, его легко заметить. Когда рядовые и фельдфебели в очередной раз выкопали яркие и тяжёлые доспехи с мечами, я спустился в карьер и очистил от земли хрустальный череп. Он загорелся в моих руках. Я нашёл то, что искал. Многие исследовательские отделы Аненербе распущены. Например, отдел народных легенд, сказок и саг. Жаль. Гиммлер решил, незачем тратить время на изучение вымыслов. Но в вымыслах смысл. Я связался с информатором в районе Байрейта, именно там были архивы. Действительно существовала легенда о таинственном хрустальном черепе. Африканская легенда 1483-о года. Тогда всё началось. Я попросил информатора прислать мне книгу под названием «Хауса». Прочитав её, понял, что нашёл. Я мог исправить ошибку, загадав желание, но неизвестно, кто умрёт на этот раз.

***

6 февраля 1945 год

Старшему сыну: 60 лет

Младшему сыну: 51 года

Поздним вечером я шёл с чемоданом в северную часть замка Вевельсбург, чувствуя себя маленьким мальчишкой, который хотел похвастаться находкой перед старшим братом. Из комнаты Удо выбежала эффектная высокая женщина. Она была очень злой. Видимо, у любовничка ничего не вышло. Не удивительно! Удо исполнилось шестьдесят лет, я его не поздравил. Я поставил чемодан и поднёс кулак к двери. Не успел постучаться, как услышал озлобленный шёпот: «Я хочу, чтобы родители умерли». Чемодан засветился — череп засветился. Удо Мориц загадал желание. На следующий день я попросил Йоэля отвезти меня по личным делам в другой город. — Куда ты собрался? — спросил Удо, когда я садился в машину. — На раскопки, — соврал. Машина отъехала. Йоэль посмотрел в зеркало заднего вида. — Так куда мы едем, штандартенфюрер? — На мою Родину, Йоэль, в Циттау. Двенадцать лет назад я сказал Отто Морицу, что однажды вернусь, и вот я возвращаюсь. — Ты же сделаешь всё, что я попрошу, Йоэль? — Так точно. Дом не изменился. Отто должно быть восемьдесят четыре года, Беате — восемьдесят. Какие они сейчас? Худые, сморщенные, седые, сухие. Эти люди воспитывали меня сорок лет, но язык не поворачивался назвать их родителями. Дом Бассо развалился. После Шлангенхёле мне невыносимо больно смотреть на «Маленькую Италию». Я открыл дверь в родной дом. Не заперта. Теперь родители не запирают. Йоэль прошёл со мной на кухню. Отто сидел за столом, читал газету и курил. Играло радио. Ничего не изменилось. Отто поднял голову, шея хрустнула. Старый и слабый. Он снял очки и затушил сигарету. — Я всегда знал, что тебе пойдёт чёрная офицерская форма. Я дал знак Йоэлю выключить радио. — Присаживайся. Скоро мама придёт. Поехала в город. Вот-вот вернётся. Я стоял на месте, опираясь на трость. — Помню тебя двенадцать лет назад. Как ты сказал, что вернёшься, и это будет последний раз, когда я тебя увижу. — Ты готов? — Я прожил долгую жизнь, сынок. Ни о чём не жалею. Жалость — это отвратительное чувство. — Я не твой сын. Я нашёл своего настоящего отца. Мы очень похожи. Он хотел назвать меня Эмилем. Знаешь, что означает имя Эмиль? Оно переводится как «старающийся не уступать, соперник, ревностный». Отец понимал, в какой семье меня воспитают, и ничего не мог изменить. — Я тебя воспитал. Я — твой отец. — Ты для меня никто. Я кивнул Йоэлю. Он зашёл за спину Отто и включил газовую конфорку. — Ты не прав, говоря о жалости. Есть более отвратительное чувство, — я кивнул Йоэлю. Он коснулся плеча Отто, и тот поднялся. — Это равнодушие. Я не убил Отто Морица своими руками. Это сделал Йоэль. Грубо схватив за шею, он положил его головой на горящую конфорку. Запах плавящейся плоти и волос давно впитался в мою кожу. Я слышал истошный крик Отто, видел горящую голову и стекающую с костей старую кожу. Отто Мориц смотрел на меня — на любимого сына. — Я люблю тебя, папа. Особой любовью. Тело Отто Морица упало на пол. Йоэль выключил конфорку. — Поехали. Я сел в кюбельваген и попросил поднять верх. — Домой? — спросил Йоэль. — Да, но поедем другим путём, через автобусную остановку. Я увидел мать вдалеке. Узнал. Старость сложила её тело пополам. Она шла с сумками в сторону дома. Мы ехали навстречу. — Езжай вперёд. Не останавливайся. — Так точно. Беата Мориц ничего не сделала. Старые суставы не позволили убежать от столкновения. Тело ударилось о капот и перелетело через крышу. Сухое лицо матери в крови от удара о стекло. — А теперь домой.

***

Вечером пришло письмо. Родители умерли. Я плакал как маленький ребёнок. Попросил Томаса позвать моего брата. — Мама с папой умерли, — сказал я со слезами на глазах. — Соболезную, — безэмоционально. — Они и твои родители тоже. — Нет. Я налил себе полстакана шнапса. — Это не повод пить, Удо, — он выхватил стакан из руки. — Ты никогда не пил и не курил, — залпом выпил. — Сейчас это не важно. Их не вернуть! — А тебе оно нужно? — Это же мама и папа… — И что? — Они любили нас. — Они любили тебя одного. — Опять ты за своё! Они мертвы! Слышишь меня? Теперь никто никого не любит! — Мы не любили их, Удо. — Говори за себя. Я потянулся за бутылкой, но не наполнил стакан. Я не пьяница. — Вчера ты говорил иное, — голос брата за спиной. — Это ты? — я повернулся к нему. — Ты причастен к их смерти? — Это ты, Удо.

***

2 мая 1945 год

Старшему сыну: 60 лет

Младшему сыну: 52 года

Фюрер мёртв. Покончил жизнь самоубийством вместе с женой Евой. «Как романтично», — сказали бы родители. Доктор Геббельс мёртв. Покончил жизнь самоубийством вместе с женой Магдой, перед этим лишив жизни шестерых детей. Зачем? Они не могли жить в мире без фюрера. «В один день наше терпение закончится! И тогда мы заткнём Евреям их грязные, лживые рты!» — сказал однажды Йозеф. Мы заткнули рты. Очень многим, но не всем. Миллионы погибли. Мы убили миллионы евреев. Пистолет в руке. Советские войска в Берлине. Мы покинули Вевельсбург два месяца назад и перебрались в столицу. Каждому выдали по ампуле. Томас использовал свою. Пистолет в трясущейся руке. Мне всегда было тяжело отнять чью-то жизнь, но почему тяжело убить себя? В дверь постучались. — Я занят! Уйдите! Зашёл брат. — Я сказал, занят, — убрав пистолет в кобуру, направился к нему. — Уйди! — Надо поговорить. — Не сейчас. — Ты не сделаешь это, — он закрыл за собой дверь. — Что? — Сядь и успокойся. Надо поговорить. Я сел за стол, брат занял место напротив, поставил рядом чемодан. — Что тебе? — Заткнись и слушай! — он пугал меня, как в своё время мать. — Год назад я нашёл череп. Он исполняет желания. — Что ты несёшь? Что выдумываешь? — Я сказал тебе заткнуться, Удо! — он стукнул тростью по полу. — Хоть раз в жизни можно меня выслушать? Оставить тебя одного? Завтра утром обнаружу твой труп, если ты всё-таки осмелишься себя убить. Он догадывался, что до утра я не застрелюсь. — Как бы ты ни хотел, мне нужна твоя смерть, — он положил на стол чемодан и достал череп. — Я загадал желание. Мы будем жить, но за эту жизнь нужно умереть. — Ты убьёшь меня? — А ты меня? — Нет конечно, — я покачала головой, отгоняя ужасные мысли. — Вот и я тебя не убью. Значит, мы застрелимся. — Что… что ты задумал?.. — Я не хочу умирать, Удо. Война проиграна, остались считанные дни, когда советские войска придут сюда и убьют нас. Ответь мне, ты заслуживаешь смерть? — Я не сделал ничего плохого. — Вот именно. Ты не убил ни одного солдата. Зачем тебе умирать не в своё время? — Они не будут задавать вопросы перед убийством. Им всё равно, кто я. Главное, что на мне чёрная форма и Железный крест. — Мы унесём свои истории в могилы. О нас не узнают. Мы продолжим жить. — Как? — Я загадал желание — иную жизнь. Мы не постареем, Удо, останемся такими же, оставим себе наш возраст на лицах. — Я… не верю. Невозможно… Откуда ты знаешь, что желание исполнится? — Не веришь? — он изогнул бровь. — Удо, ты семь лет работаешь в Аненербе, в оккультном отделе. Столько всего видел и не веришь мне? Тебя нечем удивить? — Что нас ждёт дальше? — Мы станем теми, кем хотели. У нас будет власть, возможности, будет всё. Чем хочешь заниматься? — По… помогать людям. После войны все люди мертвы. Я хочу им помочь. Хочу снять военную форму. — Отлично. Тебе пойдёт белый халат доктора. — Но… нас же узнают. Нам не убежать от правосудия. — Не узнают. Никто нас не узнает. Я буду с тобой. Помогу тебе. Мы вместе, Удо. Я тебя не брошу. Пора стать братьями, которыми мы не были. Пора поддерживать и защищать друг друга. Мы — семья. Я не отступлю от тебя. А ты от меня? — Ты — мой младший брат, — слеза скатилась по скуле. — Я тебя не брошу. Всегда буду с тобой. — Рад слышать эти слова, — он убрал череп в чемодан. — А мне можно загадать желание? — Через шестьдесят лет. — Почему? — Потому что ты его уже загадал. Я смогу загадать второе желание через пятьдесят два года. — А когда я успел загадать желание? — я чувствовал обман в затее с черепом. — Поверь мне, успел. Пистолет с собой? — Да, — проверил кобуру. — Пойдём. Сделаем это на улице. Мы вышли из моей комнаты. — Что будет с черепом? Куда его деть? — Это огромный соблазн, когда у тебя в руках артефакт, способный исполнить любую прихоть. Мы его не возьмём. Мы всего добьёмся сами в новой жизни. Проживём её так, чтобы ни о чём не сожалеть. — Он достанется советским войскам. Вдруг они тоже загадают желание? — У них есть всё. Зачем им больше? Они даже не поймут, что это за череп. Не думай о нём, пускай живёт своей жизнью. Череп выполнил предназначение. Брат оставил в сарае чемодан. В воздухе пепел и пыль. Многие строения в Берлине разрушены. На восстановление потребуются годы. Я хотел уехать из Германии куда-нибудь далеко, не хотел быть немцем. — Твой жетон при тебе? — Да. А твой? — Я давно выкинул его в реку. — Почему? — Долгая история. Он испортился. — Я стану доктором, верно? — Да. — А ты? — Покину тело. Я пронёс слишком много боли. — Я буду видеть тебя? — Разумеется. Я поправил форму и достал из кобуры Люгер. Он заряжен. Достаточно одного патрона. Брат пригладил воротничок рубашки, отбросил трость и вытащил Люгер. — Ты первый, потому что старший, потом я. А если он меня обманет? Мы никогда не любили друг друга. Что он задумал? Всего-то убить меня. Младший не застрелится после старшего. — Почему бы нам не застрелиться одновременно? — А какая разница? Мы что, муж и жена? Хочешь, я буду первым или… ты привык всегда быть первым? — Ты уверен, что желание исполнилось? — Абсолютно. Череп засветился. Об этом писали в книге. Точно так же он светился, когда ты загадал желание, — брат снял пистолет с предохранителя. — Что я загадал? — Чтобы родители умерли.

***

— Что?! — от удивления с глаза слетел монокль. — Да, Удо, ты убил родителей. — Я был в замке, когда они умерли! Что ты несёшь?! — Из твоей комнаты вышла женщина, видимо, очередная невеста. Со злости ты пожелал, чтобы родители умерли. Я понимаю тебя. Терпеть их невыносимо. В это время я стоял у двери с чемоданом. Череп засветился. На следующий день у меня появилось дикое желание поехать в Циттау. Голова Отто сожжена, а голова Беаты размозжена о лобовое стекло. Какая ирония, не находишь? У нас у обоих проблемы с головами: ты — вундеркинд, я — идиот. — Ты — монстр! — Удо откинул пистолет. — Нормального человека не поставят комендантом концлагеря! Я видел, что ты творил там! Кошмар! — он вцепился в жидкие волосы на висках. — Какой кошмар ты творил в лагере! Я не буду ничего делать! Я ничего не сделаю для тебя! Живи сам своей новой идеальной жизнью! Без меня! Всё, Бруно! Это конец! Я лучше сдохну! Пускай меня убьют, застрелят, казнят перед толпой. Хватит! Я умру за идеологию, но не за тебя. Нас больше ничего не связывает! Мы больше не братья Морицы! — Удо шагнул в сторону. — Стоять. Я не отпускал тебя, — угроза не пистолетом, а голосом. Он послушается меня, потому что боится. — Подними Люгер. Встань на место. Надень монокль. — Не буду! — Война проиграна. Не видишь? Наши идеалы. Наша элита. Наши обещания. Где они? Мертвы. Убиты. Самое сложное в жизни — вовремя уйти. Без сожаления. Куда мы пришли? Куда нас привели их обещания? К этому, — я показал на разрушенные здания вокруг, — к разрушенной стране. — Не мы ли сами выбрали себе идеалов? — обида в голосе. — Именно мы и выбрали фюрера, Удо. И где он? Ни у Гитлера, ни у Геббельса не будет могил. Всё кончено. — Всё ещё можно изменить. Мы должны следовать идеологии. — Немец, — я улыбнулся с ненавистью. — Всегда будешь идеальным немцем. Эти чувства заложил тебе Отто. — Ты тоже немец! Но из нас двоих только ты жёг евреев в печах! — Пока ты в штабе бубнил себе под нос ненавистные слова о евреях, еврейская чума плавилась в моих печах. Ты только на словах немец, я — на деле, но папочка не напишет обо мне в журнале. — Сволочь! Какая же ты — сволочь! Ты всегда был таким! Ты всегда был самым жестоким человеком в мире! Я никогда тебя не прощу… — Тебе — шестьдесят лет, Удо, а ведёшь себя как обиженный мальчишка. На что тебе обижаться? Чем тебя обидела жизнь? Ты взял от неё всё. — Моя жизнь была бы другой, если бы тебя не было! — В этом-то и дело, Удо. Ты не можешь без меня. Моё желание заключается в том, что мы с тобой связаны. Я долго думал, что конкретно загадать, потому что череп исполняет желания, как ему захочется. Я сформулировал в одной фразе всё, что мне необходимо. Я стал Богом, и с этого момента ты подчиняешься мне. Ты выполнишь всё, что я тебе скажу. Не имеешь права отказать. Иначе… — Иначе что? — он сделал шаг вперёд и встал боком. — Поплатишься. Лучше не перечь мне. Ты не Удо Мориц. Ты — доктор Моро. У меня отличная фантазия, несмотря на идиотию. Я даю тебе шанс. Ты влюбишься. Сильно влюбишься, что захочешь жениться. О, я подобрал тебе идеальную любовь, которую ты никогда не забудешь. Девушку с безумно светлыми глазами. — Зачем ты так поступаешь со мной?! — от обиды и злости он плевался. — Доктор Моро — второй сегментом в череде других. Их будет много. Обещаю. Ты проживёшь яркую жизнь. — Что я тебе сделал плохого?! — Ты родился, Удо. Он вытер слёзы и поднял пистолет, надел монокль. — Знаешь, как правильно стрелять? Удо засунул в рот ствол Люгера, вздохнул и выстрелил. Тело упало на бок. После смерти брата моё сердце не забилось чаще. Я спокоен. Сердце билось ровно. Я не испытывал жалость или равнодушие. Мой брат умер. — Встретимся на той стороне. Держа в левой руке Люгер, я засунул в рот ствол. Он холодный. Я нажал на курок и услышал шум в левом ухе. Боль в голове. Не сравнима с той, которую я испытывал с 1917-о по 1942-й. Её у меня забрала Лаура. Она же забрала душу и сердце. Я не оставил после себя незавершённых дел, не оставил после себя ни одного человека. Я — последний. Если бы у меня была могила, на ней бы росли подсолнухи. Если бы мне поставили крест, на нём бы выбили следующие слова: «В моей смерти прошу винить мою жизнь». У меня никогда не было могилы. У меня никогда не было креста.