ОАЗИС. АКТ II. СИМФОНИЯ ПЕЧАЛЬНЫХ ПЕСЕН

KILLPOP

— Он открыл глаза. — Нельзя, чтобы он отключался, — говорит Мэтью, — иначе мы его окончательно потеряем. Мужчина, которого мы нашли у скамейки, не похож на бездомного. На нём чёрный костюм. Пострадавший смотрит на меня синим глазом. — Давай, здоровяк, не спи! Мы почти приехали, — подбадривает Мэтью. Несколько миль до больницы. Ещё немного, и мужчину положат в реанимацию, потому что второй раз у Мэтью не получится завести сердце. Я не знаю, как зовут мужчину в чёрном костюме. У него всё тело в дырах, на груди множество белых рубцов. Кажется, это не первая остановка сердца. — Кортни, посмотри на прибор, снова падает сердцебиение. Мужчина глубоко дышит в кислородной маске и закатывает глаз. — Руки убери, — Мэтью даёт разряд в несколько сотен вольт. Тело подпрыгивает. Пульс падает. — Твою мать, Кортни, мы его теряем! Одна миля до больницы. Сердце еле-еле бьётся. Под синяками от дефибриллятора стучит слабое сердце со скобами. Кусочки металла под натянутой кожей. Я не так давно работаю фельдшером, в отличие от Мэтью, но такое в моей практике впервые. — Ты тоже это видишь? — Что? Я показываю на обтянутое кожей сердце. — Я… — он теряет дар речи от увиденного, — сердце же защищают кости. Почему оно бьётся под кожей? — Оно бьётся, Мэтью, и это главное. — Жуть… Полная жуть… Водитель помогает вытащить каталку. На улице ливень. Передохнул на пару часов и вновь полил. Мужчина мокнет под стеной дождя. Слабое сердце стучит медленнее, чем в машине. Из больницы выбегают двое в белых халатах и перехватывают каталку. — Что случилось? — спрашивает доктор. — Обширный инфаркт, — отвечает Мэтью. — Когда мы его нашли, пульс был два, в машине я завёл сердце, но сейчас оно почти не бьётся. — Понял, — кивает доктор. — Готовьте реанимацию. Мы с Мэтью не узнаем, спасут ли мужчину в чёрном костюме. Когда я последний раз взглянула на него, синий глаз был закрыт, кислородная маска не потела. Перестал дышать. — Как ты? — Не знаю. Так странно. Мы с тобой простые фельдшеры, только что у нас на руках умер пациент. — Он ещё не умер, Кортни. А если и умрёт, все умирают. — Ты видел, сколько людей окружило его у скамейки? Умереть на глазах у всех — почти публичная казнь. — С чего ты решила? — Все на тебя смотрят, но никто не помогает.

***

Я приехал, как только нашёл нужную больницу. В центре города их несколько. Искал ту, в которую привезли пациента с инфарктом. — Как он? Я у палаты интенсивной терапии. Эмиля прооперировали. Надеюсь, он не вернётся в реанимацию. К телу подключены аппараты жизнеобеспечения, огромная трубка торчит изо рта. — Кома. Сами догадаетесь, как он себя чувствует, или подсказать? — главный врач больницы Персиваль Ротгер демонстрирует явное недовольство. — Доктор Ротгер, я понимаю… — Нет, доктор Льюис, не понимаете! Мои врачи тратят время, препараты и оборудование на пациента, который сам выбрал свою судьбу. Вы видели его сердце? — Ротгер указывает на Эмиля за стеклом. — Там нет живого места, оно всё в железках! Знаете, что мы, врачи, говорим про таких пациентов? Ходячие трупы. Мы не лечим таких, мы не спасаем таких, потому что в этом нет смысла. — Вы давали клятву Гиппократу. Как у Вас хватает наглости… — Мы оба понимаем, что я имею в виду, доктор Льюис. У меня приказ спасать пострадавших после поджога тюрьмы. Моя больница переполнена, моих врачей не хватает! Ваш пациент Бакланд занимает чужую палату. Мы успешно прооперировали его. И что имеем? Кому. Когда он выйдет из неё? Думаю, никогда. Увы, Льюис, но Бакланд должен покинуть больницу в течение дня. Либо на своих ногах, — тычет в грудь, — либо на Ваших. Трупам здесь не место, их место в морге. Ротгер даёт понять, что Эмилю не помогут. — Я могу к нему зайти? — спрашиваю вслед Ротгеру. — Делайте, что хотите, Льюис. Это Ваш пациент, а не мой. Эмиль в бинтах. На мониторе пульс: сорок. Эмиль жив. Я из тех врачей, которым тяжело осознавать, что его пациент умер. Мне трудно отпускать людей, которым не помогло моё лечение. В палату заходит медсестра: — Ой, извините, не знала, что пациент принимает посетителя. — Нет-нет, ничего страшного. Вы пришли поменять капельницу? — Да, но я могу сделать это попозже. Не буду мешать. — Скажите, есть прогнозы? Она качает головой: — Соболезную. — Спасибо, — отвечаю ушедшей медсестре. Он как ненужный кусок мяса. Сначала они меняют капельницы, а потом выкидывают. — Эмиль, — наклоняюсь к лежащему, — ты слышишь меня, я знаю. Это доктор Льюис. Я нашёл тебя. Ты здесь по моей вине. Я напугал тебя в кабинете, когда сказал, что ты не переживёшь третий инфаркт. Невозможно жить в страхе. Операция не помогла. Врачи в больнице понимают, что не сегодня так завтра твоё сердце остановится навсегда. Вопрос времени. Ты не пил выписанные лекарства. Не такой человек, который борется за жизнь. На твоём месте я бы поступил так же: тоже смирился бы с участью, — перевожу дыхание. — Мне жаль. Мне очень жаль, что я тебе не помог. Прости, что не спас тебя. Каждый мечтает о смерти во сне. Потому что… это так просто. Заснуть. Навсегда. — Я хочу спать. Он на стуле напротив меня, нас разделяет лежащее тело. Я слышал, что в коме душа покидает физическую оболочку. Эмиль одет в чёрный костюм, галстук ослаблен — именно в этот момент остановилось сердце, а не в реанимации. Осматриваю тело, аппараты, трубки и отодвигаюсь на стуле. — Я хочу, наконец-то, заснуть. Я давно не спал. — Ты сейчас спишь. — Тело. Я устал, Льюис. Наверное, я больше не могу. Сегодня у меня окончательно опустились руки. Не виню тебя ни в чём. Твоей вины нет. Только моя. Только я всегда виноват. Эмиль выглядит слабым, уставшим и старым. Неужели инфаркт так отразился на лице? — Что случилось? — Она умерла. Снова. Я опять не видел, как Она умирает. Увидел Её бездыханное тело. Она трижды умирала. Сначала семьдесят три года назад в Поезде, потом сорок восемь лет назад в пожаре, а теперь сегодня ночью. — О ком ты говоришь? — О Коротышке. О девочке, что жила по соседству. — Тебе стало плохо из-за неё? — Я сидел на скамейке, у меня остановилось сердце. До этого я был в церкви на прощании. Я нёс Её гроб. Думал, что переживу этот момент, но не сумел. Прости, Льюис, я перенервничал и потерял контроль над сердцем. — Мне жаль, Эмиль. Я соболезную. — Я слышал твою исповедь. Слышал, что тебе сказал тот доктор, напыщенная сволочь. — Эмиль, не принимай услышанное близко к сердцу… — Мне всё равно. Я уже труп. Не сегодня так завтра меня переведут в морг. Мы оба это знаем. — Но так нельзя… ты не виноват, что тебя отказываются лечить, не виноват в пожаре. — Виноват. Поверь, Льюис. Только я виноват. Я создал этот Пожар, я его и потушу, — он смотрит на ливень за окном. — Я ничего не знаю о тебе, Эмиль. Позвонить кому-нибудь? У тебя есть семья? — У меня никого нет. Я прожил жизнь впустую. Старался, чтобы новая жизнь отличалась от предыдущей. Пытался жить по-другому. Не вышло. Я — монстр, и я создал монстра. — О ком ты? — У меня есть сын. — Ты же сказал, у тебя никого нет. — Сын не знает меня. — Может, пора заявить о себе? Эмиль хватает воздух ртом: — Мне надо подумать. Я должен поступить как отец и спасти его. Эмиль исчезает. На мониторе пульс: тридцать. Эмиль думает.

***

За полдня я третий раз меняю капельницу пациенту в коме. На мониторе пульс: двадцать. Доктор Ротгер ждёт, когда остановится сердце. Телефон звонит. Обычно в палатах я не отвечаю на звонки, да и главврач запрещает пользоваться телефонами, но пациент в коме не подслушает разговор. — Да, Кимберли? — Привет, Роза. Отвлекаю? — У тебя одна минута. Что? — Ты написала эссе? Нам завтра сдавать. Мы учимся на третьем курсе университета. Лучших студентов отобрали на помощь в больницы. Жаль, я — отличница. — Как завтра? Нам дали две недели! — Роза, две недели прошли. — Чёрт! У меня совсем нет времени на учёбу! Я в больнице провожу целые дни. Ким, я не знаю. Я не писала. У меня и тема дурацкая: «Человек в мире». О чём это? Попробую что-нибудь написать ночью. — Ну ладно. Я хотела у тебя списать, но не судьба. Давай, увидимся в универе, — Кимберли отключается. Зачем я вообще поступила в медицинский? — «Ты снова утопаешь в себе. Боже мой, какой милый грех. Думаю, больше ничего не остаётся, кроме как идти до конца. Ты чувствуешь, что всё хорошо, поэтому не закрываешь глаза. Ты улыбаешься и отвечаешь, но, кажется, это ничего не значит. Я заблудился среди своих грязных мыслей. И что-то мне подсказывает, что я тот, кого поймают». Металлический голос пациента в коме. Глаза смотрят в потолок. — Вам… Вам лучше? — Я решил: я буду последним, — он встаёт с койки в бинтах и трусах. — Это Slipknot «Killpop». Классная песня. Она любит рок, громкую музыку, а я — классику, но противоположности притягиваются, — приближается: — Где мой костюм?

***

— Я сегодня освобожусь пораньше. Что я, обычный доктор, что ли? Зачем мне торчать допоздна в вонючей больнице с вонючими дохлыми больными? — короткий смешок. — Ну что? Поработаешь со мной? Сошлюсь жене на завал на работе. Вхожу в кабинет Ротгера. Он подпрыгивает в кресле и убирает ботинки со стола. — Позже перезвоню, — сбрасывает звонок. — Как Вы смеете входить в мой кабинет без разрешения?! Кто Вы?! Я даю ему время вглядеться в меня. — Твой рабочий день уже подходит к концу, Перси? — Не «тычьте» мне! — Тебя только это беспокоит или что-то ещё? — я подхожу к нему. Ротгер держится за стол, пряча вторую руку в кармане халата. — Отпусти ручку в кармане и возьми себя за яйца, а то они потекут от страха. Ротгер вытаскивает руку: — Как… Вы себя чувствуете? — старается принять респектабельный вид. — Когда вышли из комы? — Только что. — Я… рад за Вас. Лечение пошло на пользу. — Грудная клетка болит, дышать тяжело. — Вы перенесли операцию на сердце. Вам нужно быть под постоянным наблюдением. — Зачем? — Для поддержки состояния. Таблеточки разные, перевязки, потом снимем швы. — Ты мне это обеспечишь? — Конечно. Это моя работа. Вы — мой пациент. Громко смеюсь перед лицом Ротгера: — Я всё знаю, Перси! Я всё слышал! Слышал, как ты меня назвал. — Вы… Вы что-то путаете… — он переступает с ноги на ногу. — Я ничего Вам не говорил. — Не мне, а про меня. Стекло не заглушит противный голос, Перси, и грязные мыслишки, — Ротгер округляет глаза и беззвучно двигает губами. — Твоя жена всё знает. От тебя за версту воняет шлюхой. Я не про Миранду, проститутку, которой ты платишь за удовлетворение. Шлюха, Персиваль, ты. Ты отдаёшься за бесплатно. — Что Вы себе позволяете… в моём же кабинете… — Лучше бы я сдох, верно? — обнажаю зубы, оставшиеся после войны. — Я занимаю чьё-то место. А чьё место занимаешь ты? — Мне кажется, Вам уже лучше, мистер… Ба… — он забыл мою фамилию. Не запинал её. —…кланд, — цокаю языком. — Передавай привет Миранде и мои пожелания выздороветь. — Выздороветь? — Сифилис — болезнь неприятная, но излечимая. Миранда выздоровеет, — ухмыляюсь, — ты — нет. Квартира Эмиля Бакланда в прошлом. У меня другое убежище. Многоквартирный дом на западе города. Зачем? Чтобы встречаться с Сарой. Топлес. Бинты обвивают грудную клетку, как змея шею. Операция прошла полдня назад, сердце не бьётся в полную силу. Я всё-таки пережил третий инфаркт. Для чего-то пережил. В дверь стучат. Не хочу никого видеть. Грохот усиливается. Незваный гость требует, чтобы ему открыли. — Какого хера не отвечаешь на мои звонки?! — заявляет Сара. — Что… почему ты в бинтах? — Заболел. У тебя что-то срочное? Я сейчас не в состоянии принимать гостей. Извини. Она не уйдёт. Какую бы стерву из себя ни строила, в первую очередь Сара испытывала ко мне жалость. Я подкуриваю у кухонного стола и перемещаюсь на диван с сигаретой. Дверь открыта. Сара подсаживается ко мне. — В тебя стреляли? Порезали? — Ни то ни другое. — Сердце? Как я говорила? Нет сил разговаривать. Выпускаю дым носом. — В таком состоянии ты куришь! — Не строй из себя мамочку. — Ты идёшь на хер, Эмиль, а я иду в аптеку за лекарствами. Бинты на груди намокли. Мне бы перевязку и покой. Сара возвращается через пятнадцать минут. — Туши сигарету. Она снимает куртку и завязывает волосы в хвост. У неё тёмные от природы волосы, неровно покрашенные в некачественный блонд. Сара моет руки и берёт со стола нож. — Блять, Эмиль, я же просила потушить сигарету! — она не представляет, какую власть имеет надо мной. Тушу сигарету. Сара садится рядом на диван. — Руки убери, мне неудобно. Вытягиваю руки на спинку дивана. Сара разрезает бинты. На груди месиво из крови и ниток. Сара прикладывает холодный спонжик. Подавляю стон. — Не строй из себя мужика. Если больно, я не против увидеть твои слёзы. Отворачиваюсь от неё, пряча мучения на лице. Живот напрягается, когда Сара обрабатывает послеоперационные швы. — Мне из тебя силами вытягивать или сам расскажешь, что произошло? — Сдали нервы. — Да, порой ты бываешь импульсивным и эмоциональным. За это мне и нравишься. Сара тянет за нитку. Нервы вздуваются. Я рычу от боли. — Прости! Прости! Прости! — она убирает руки. — Всё в порядке, — слеза течёт по щеке. В волосах на затылке нежные пальцы. Жмурюсь, запрещая себе плакать. — Дело в той девушке? — Её больше нет и не будет. Сара отрезает торчащую нитку и заканчивает обрабатывать швы. — Забинтуй меня, пожалуйста. Сам не справлюсь. Я очень устал и хочу спать. С чистыми бинтами на грудной клетке заваливаюсь спиной на кровать. Шум воды — Сара моет руки. — Ботинки сними. На живот не ложись, — снова включает мамочку. — Мне уйти? — Как хочешь. — Хочешь побыть один? Не хочу быть один. Я всю жизнь один. Сара ложится рядом и рассматривает меня. — Ничего нового на моём лице не появилось. — Я соскучилась. — Вчера ты говорила другое. — Я вспылила, — кладёт пальцы на подбородок, накрывает губы. Сара делает в точности, как Она. — Кажется, ты мне нравишься. — Тебе кажется? — Определённо, ты мне нравишься. — И что мы будем делать? Сара прижимается и целует. Несколько дней назад я пытался её поцеловать. Она обиделась, но я вернул её, а вчера Сара первой поцеловала меня. Сердце забилось в полную силу. — Я не могу сейчас. Нет, — отрываюсь от губ. — Сара, только не сейчас. — Не уйду, пока не вылечу тебя, а ты не заснёшь, пока я не сделаю всё сама, — она расстёгивает ремень на брюках.