ОАЗИС. АКТ II. СИМФОНИЯ ПЕЧАЛЬНЫХ ПЕСЕН

ШЕДЕВР

Пока Джеймс обыскивает квартиру Эмиля Бакланда

7 ноября

— Две девчонки и девять парней. Ты со мной? — Ох, Сара, — голос Мэг в трубке, — как-то это слишком для меня. — Что слишком? Мы же так делали. — Да, три года назад и без девяти парней. Подруга, я гораздо старше тебя, боюсь, не потяну девять членов. Я катила тележку по супермаркету. Мы жили вдвоём с отцом в квартире, истощённого мужчину нужно чем-то кормить, да и я уже устала от фастфуда и безвкусной кафешной еды. — Мэг, бабла отстегнут десять штук, по пять каждой. — Я половину потом истрачу на гинеколога. Эти парни неосторожные и неаккуратные. Рвут не только бельё. — Мэг, я не хочу быть там с левой тёлкой. Мы с тобой через такое прошли! — я положила в тележку пакет молока. — Работай на себя, моя хорошая. Десять тысяч на рыло — богатство! Тем более, в твоём положении. Не смей впускать их без смазки! Старческий совет. Я не сообщила Мэг, что отец на свободе. Она давала много денег. Я торчала двести тридцать четыре тысячи. — Там будет камера. Меня будут снимать. — Порно? — Не в общий доступ. — Даркнет? — Скорее всего. — Не боишься? С тобой обговорили все детали постановки? — Коди рассказал вкратце. По классике. Без посторонних предметов. — Знаю я твоего Коди — тот ещё извращенец! Преподносит сюрпризы в последний момент, поэтому я и ушла от него. Коди — мой агент. Когда не получалось подцепить клиента или мне нужна была большая сумма денег, он находил работу. Так получилось и в этот раз. Коди — засранец. — Во сколько групповуха? — В восемь вечера. Коди арендовал зал в клубе на «Улице Шейма». — Тебя отымеют на шесте? — Нет. Зал переоборудовали, стеклянный стол и пара кожаных банкеток для удобства клиентов. Клуб закроют на пару часов. — А про самих клиентов что-нибудь знаешь? — Молодые парни. Ниггеры и белые. — Торчки? — Наверняка. — Будь осторожна, прошу тебя. Они без резинок? — Это нереспектабельно для порно. — А ты? — Всё в норме. Я на таблетках. — Не подцепи ничего. Не подцеплю, а если что-то и заскочит, я быстро вылечусь. — Кстати, о клиентах, — воодушевилась Мэг. — Ты, случайно, не обменялась контактами с красавчиком, который трахал нас в отеле? — С… — чуть не назвала его имя, — красавчиком? А-а, тот, с татуировками? — Да-да! Он самый! Я два дня стою на «Переулке Сада», где мы его подцепили, и не встречаю. — Нет. Знаешь, когда ты ушла в душ, я сразу же покинула номер, не заговорив с… красавчиком. — Эх, жаль. — А что? Запала? — Ну, я не против повторить. Он вроде при деньгах, да и трахается отменно. Мне показалось, красавчик запал на тебя. — С чего ты решила? — Он такими глазами на тебя смотрел. — Может, озабоченный, — я положила в тележку пакет картофеля. — Я знаю, как смотрят озабоченные, дорогая. Он смотрел на тебя с ностальгией, чего-то ждал от тебя. — Я сделала с ним всё, что обычно делаю с другими. Ничего особенного. Да и что он от меня ждал? — Не знаю, не знаю. Вдруг ты ему кого-то напоминала? В любом случае, красавчик потерян. Жаль. Хороший мужик, — Мэг отключилась. Хороший мужик. Действительно. — Почему не зачёркиваешь то, что уже взяла? Он появился из ниоткуда. Камуфлированная куртка, расстёгнутая клетчатая рубашка и серая футболка. — Я была занята. Не успела, — я зачеркнула карандашом те продукты, которые положила в тележку, а их оказалось совсем чуть-чуть. Я больше времени потратила на разговор с Мэг. — Опять следишь за мной? — В нашем районе такой магазин один. Пришёл за шоколадкой и увидел тебя. Решил поздороваться. — Именно это я и услышала. Как ты поздоровался, — я покатила тележку вперёд. — Что осталось купить? — Эмиль догнал меня и заглянул в список. — Всё. — Я помогу, — он положил ладонь на тележку. — Спасибо. Не надо, — стряхнула руку. — Справлюсь сама, — опустила упаковку яблок. Почему-то вновь хотелось раздразнить и вывести Эмиля на эмоции. — Я покачу, а ты спокойно ходи и бери необходимое по списку. — Справлюсь сама. — Ладно. Как хочешь. Эмиль ушёл. Что? Психанул и ушёл. Заебись, вывела я мужика на эмоции! Пять секунд простояла во фруктовом отделе и окончательно поняла: ебать, я — дура. Я покатилась тележку к следующим стеллажам с продуктами. — Вот принёс всё по списку, — из ниоткуда появился Эмиль. — Боже, блять, как ты меня напугал! — я дёрнулась от неожиданности. — Проверь. Я посмотрела, что он принёс: — Да. Эмиль сложил продукты в тележку. — Остался хлеб, — сверилась по списку. — Хлебный отдел дальше, — он указал вперёд. — Я проходил мимо него. Погоди, — положил руку на тележку. — Садись в неё, я тебя довезу. — Это не машина, и ты не на дороге. — Представь: тебе — десять, а мне — четырнадцать, и мама попросила тебя купить хлеб. — Что за ерунда? Ты старше меня на двадцать лет. — На самом деле, нет. Душой я не намного тебя старше, — он отставил продукты на одну сторону. — Я туда не помещусь. Не хочу помять. — Не помнёшь. Ты маленькая и худенькая. Я задумалась, Эмиль ждал. Детская забава. Я выросла, Эмиль — нет. Вечером я займусь тем, на что не пойдут многие взрослые. Почему бы не побыть ребёнком? Я села в тележку, Эмиль схватил за ручки. — Бежим, волосы назад, за хлебом! — скомандовала я. Эмиль толкнул тележку. Мы чуть не снесли холодильники с замороженными продуктами. Заходя в поворот, Эмиль тормозил подошвами ботинок. Мы смеялись. Мы — дети в огромном магазине. Мне — десять, моему другу — четырнадцать. — Хватай всё, Коротышка! — кричал Эмиль, подъезжая к полкам с хлебом. — Мне нужен один батон! — Я сказал хватай всё! Остальное украдём! Я схватила пару батонов и сладкие булки. Куда мне столько? А, всё равно! Хулиганить весело. На кассе Эмиль спрятал под куртку лишние батоны и булки. Я расплатилась за продукты по списку и ждала, что нас поймают с поличным, но пронесло. Эмиль помог расфасовать по пакетам, и пошли к дому. — А где твой отец? — спросил Эмиль, зайдя в квартиру. — На улице. После семилетнего заточения предпочитает гулять, чем торчать в четырёх стенах. Мы вместе разбирали пакеты. Эмиль подавал продукты, я клала их в холодильник. — Забери булки. Мы с отцом столько не съедим. — Нет, оставь. Отец съест, и ты за компанию. Мы украли хлеб. Да мы — самые опасные преступники в городе! Боковым зрением я чувствовала заинтересованность Эмиля. — Ты сейчас будешь свободна? — Не особо. Займусь ужином. — Могу помочь. Я умею готовить. — Жарить картошку и варить макароны? — Не только. Я всё умею готовить. — И суп сваришь? — Конечно. Я с удивлением посмотрела на него: — Серьёзно? Он закивал: — Я же сказал, что умею готовить. — Нет, спасибо. Сама приготовлю. — Так странно. Я уже второй раз за сегодня слышу от тебя благодарность. Я хлопнула дверцей холодильника: — На что намекаешь? — Ни на что. Просто странно — слышать от тебя благодарность мне. Я часто заморгала. Ясно, на что он намекал. — Эмиль, я не могу. Вечером планы. Я должна быть в форме. — Планы? Клиент вечером? — Не один. — Втроём? Вчетвером? Ему не нужно знать, сколько членов войдёт в меня вечером. — Ещё больше? — Да, Эмиль. Он изменился в лице. Стало невыносимо жаль его. — А что ты хотел? У меня такая работа. Ты не единственный клиент. — Я понимаю. — Тебе можно, а мне нельзя? — О чём ты? — У тебя есть девушка, Эмиль. Я — свободная женщина, вообще-то. — Да-да. Ты права, — он поник. — Не присоединишься вечером? — спросила наугад. — Из женщин только ты? — Да. — А сколько мужчин? — Девять. Эмиль нахмурился и выдвинул вперёд нижнюю челюсть. — Ну? — Это… не для меня… Я не понимаю… такое. — Секс бывает разным, Эмиль. Групповушка тоже имеет право на существование. — И тебе нравится? Когда столько мужчин. — Кому какое дело до того, что мне нравится? Эмиль отошёл к обеденному столу, я облокотилась на кухонную тумбу. — Мне. — Пф! Не считается. — Хочешь, чтобы я смотрел, как тобой овладевает девять посторонних мужчин? — Хочу, чтобы ты присоединился, чтобы участвовал, — я догадывалась, что Эмиль не согласится. Я его проверяла. — Покажи им, что ты лучший. — Ты знаешь, что я лучший, — в итоге он меня уделал. — Мне не хватает разнообразия. Ты мне его не даёшь. — Где это запланировано? — В клубе на «Улице Шейма». — Понятно. — Придёшь? — Я… не знаю. У меня дела в это время, — он направился из кухни. — Ты купил шоколадку, за которой пришёл в магазин? — спросила я вслед. Эмиль пошарил по карманам: — Забыл про неё. Куплю в другой раз. Шоколадка была предлогом. Эмиль пришёл в супермаркет из-за меня. — Почему ты назвал меня Коротышкой? — Потому что ты маленького роста. Ты похожа на маленькую девочку, которая слишком рано повзрослела. — В школе меня обзывали Малявкой. Сначала было обидно, но с возрастом я привыкла и приняла прозвище. Мне почти тридцать, а я до сих пор Малявка. — Даже в сорок шесть ты не вырастешь.

***

За 2 часа до прихода Эмиля Бакланда на собрание «Скажи»

7:53 вечера

— Детка, готова? — спросил Коди. — Да, — на мне латексное бельё и сапоги на высоком каблуке. — Когда обольёшься маслом? — Когда загорится красная лампочка на камере. — Обговорила с оператором? — Да. — А почему кто-нибудь из парней не обольёт тебя? — Потому что они будут дрочить на меня. — Окей. Как скажешь. Покажешь класс? — Сомневаешься? — Оплата после, — Коди перевёл тему, — так положено. Он уже получил всю сумму за меня. Я не увижу ни цента до того, как последний парень не кончит на лицо. — Парни, готовы? — спросил оператор. Они все грязные. Они все противные. Они все неухоженные. Номер один: пухлый парень в кепке. Не снимет. Номер два: высокий ниггер с кубиками пресса. Полоска трусов торчала из спортивных штанов. Золотая рэперская цепь на шее. Номер три: белый парень с татуировкой розой на шее. Чёрная балаклава. Наверняка извращенец, поэтому не светил лицом. Боялся, что узнают. Номер четыре: наркоман. Золотые зубы. Обдолбанный. Без дозы не встанет. Возможно, опасен. Номер пять: снова ниггер. Объёмная причёска. Кольцо в носу. Татуировки сливались с кожей, создавая эффект грязных пятен. Номер шесть: парень лет девятнадцати. Тупые татухи на лице. Очки с пустыми стёклами. Номер семь: ниггер. Короткие дреды. Спортивная кофта с капюшоном. Такие, как он, носили за поясом пистолет и шмаляли направо и налево. Номер восемь: мексиканец. Брюнет. Полные губы. Выглядел неплохо, но такие, как он, торговали «герычем» у меня на районе. Номер девять: высокий белокожий мужчина в рубашке и тёмных брюках. Наверняка накаченный. Красавчик. Из одежды на нём останется кожаный ремень, используемый не по назначению. Они все разные. Они все одинаковые. На всех одна мысль и одно желание. Они не станут придерживаться сценария. Они дрочили на меня, не дождавшись, когда загорится красная лампочка на камере. Они — животные, не люди. Как жаль, что не было Эмиля. Мне нужен только он. Какая я — дура, что согласилась на такое! Оператор протёр объектив. Последние приготовления. Я жила в мерзком, продажном, грязном и пошлом мире. В этих парнях не осталось ничего человеческого. Они даже не звери. Пустые тела. Оболочки. Контур, внутри нет заливки. Свет приглушили. До начала считанные секунды. — На позиции! — скомандовал оператор. Коди ушёл. Забрал мои деньги и оставил меня на растерзание. — Три… Отец дома смотрит телешоу. Я сказала, что задержусь в кафе. — Два… Я вывила на себя бутылёк с маслом. Все начали раньше положенного времени. — Один… Парни раздевались. При виде девяти стояков тянуло блевать. Что я наделала? У меня великое будущее, а я тратила своё время на это дерьмо. Не убежать. Терпеть. — Начали! — на камере загорелась красная лампочка. Если бы сейчас играла музыка, я бы услышала классику.

***

8:26 вечера

В 1976-м году польский композитор Хенрик Гурецкий создал композицию под названием «Симфония №3». Она также известна как «Симфония печальных песен» и «Симфония скорбных песнопений». Автор посвятил её своей супруге Ядвиге Рураньской. В композиции звучала одна солистка — сопрано. Главная тема — материнская скорбь. В первой части «Симфонии» слышна Ламентация Девы Марии — это обращение Богоматери к Спасителю — её Сыну, погибающему в мучениях на кресте. Во второй части звучат слова Хелены Ванды Блажустяк — молодой польской девушки, написавшей на стенах тюрьмы гестапо слова, обращённые и к Деве Марии, и к её собственной матери: несчастная взывала к Богоматери, умоляя стать опорой для узницы, и обращалась к собственной матери со словами утешения, увещевая не плакать о дочери. В третьей части композитор обратился к национальному фольклору, использовав текст польской народной песни «Куда же ты ушёл, сыночек мой милый?». Песня повествовала о матери, разыскивающей погибшего сына на поле брани. Разве не прекрасно? Творение Гурецкого разочаровало публику и критику. Её назвали занудной. При этом люди выражали недоумение, как её вообще кто-то покупал в магазинах? Симфонию забыли. Второе рождение «Симфония №3» получила в 1993-м году. Её записал оркестр «Лондонская симфониетта». Именно тогда новая запись композиции, когда-то принятой неуважительно неблагосклонно, неожиданно вошла в десятку самых продаваемых в мире, а один английский журнал поставил сочинение на первое место в хит-параде классической музыки. «Симфония печальных песен» ныне являлась самым известным творением Хенрика Гурецкого и одной из самых популярных симфоний, созданных в 20-м столетии. Я считал «Симфонию №3» шедевром. В клубе на «Улице Шейма», в белом кожаном кресле, в свете приглушённых ламп я достал телефон с наушниками и нашёл нужный трек. Заткнул уши. Нажал «Воспроизвести». Подкурил сигарету. Пепельницы нет, пепел не испачкает и без того грязный пол. Передо мной девять парней и девушка. Им не видно моё лицо, лишь силуэт в кресле. Никто не против, чтобы за ними наблюдали. Сара поняла, кто пришёл на представление. Звезда шоу здесь она: в центре, в окружении парней. Они не ждали своей очереди, лезли без приглашения. У парня с золотыми зубами снесло голову, он заигрался. Слишком интенсивно и глубоко. Сам не получал удовольствия. Парень в белой кепке мастурбировал в стороне. Не из тех, кто действовал, из тех, кто смотрел. Двое чернокожих перешёптывались, глядя на Сару, и облизывались. У всего этого шоу абсолютно иной смысл. В первой части звучал голос Девы Марии. Тушь потекла по щекам Сары. Я глубоко затянулся выдохнул дым носом. Никто не услышал мольбы проститутки. Спасителя не разжаловали нескончаемые женские стоны. Высокий блондин затянул на шее Сары кожаный ремень. Парень в чёрной балаклаве поднёс к соскам зажжённую зажигалку и вошёл спереди. Пухлый мальчишка в белой кепке смотрел. Симпатичный мексиканец подошёл сзади и облизал ягодицы. Двое чернокожих опустили Сару на колени. У одного золотая цепь на шее, у второго кольцо в носу. Их члены размером с мои ладони. Только парень в очках старался удовлетворить Сару. Пускай татуировки и портили кожу на лице, его действия не очерняли душу. Из него получится чуткий муж и заботливый отец. У всего этого шоу абсолютно иной смысл. Парень в балаклаве поджёг доллары, пепел падал на волосы Сары. Чернокожий в кофте с капюшоном засунул дуло пистолета в рот. Накаченный блондин и парень в белой кепке разрывали анальное отверстие. Я глубоко затянулся сигаретой и стряхнул пепел на пол. У всего этого шоу абсолютно иной смысл. На Саре нет латекса. Масло смешалось с потом и кровью. Играла первая часть «Симфонии №3». Спаситель не слышал мольбы. Белые, чёрные, смуглые руки оставляли ядовитые следы на коже. Я не слышал стоны, в наушниках сопрано. У всего этого шоу абсолютно иной смысл. Это мир. Гнилой, продажный, порочный, эгоистичный мир. Здесь человек скрывал лицо под маской, а нутро — под накаченным татуированным телом. Здесь красивое лицо означало грязные мысли, а золотая цепь — власть. Чёрные татуировки на чёрной коже всё равно что пятнистая пантера: как ни раскрашивай, хищник остаётся хищником. Тихоня мог оказаться вирусом, поражающим сердце. Я стряхнул пепел на пол. Одна затяжка до фильтра. Дева Мария не спасёт этот мир. Мир, в котором мы с Сарой жили. Мне не жаль её. Я не чувствовал жалость. Я чувствовал безвыходность. Смирение с убогой жизнью. Мир не изменился. Нет. Люди всегда были такими. Просто теперь они не скрывались. Никому не помочь. В мире некого спасать. Остаётся принять. Сара уже это сделала. А я? Я сделал последнюю сигаретную затяжку. Похоть не должна править миром. Нужна новая идеология. Новая красивая картинка перед глазами. Не голое желанное тело. Надежда. На лучшее будущее. Чудо. Необъяснимое. Спасение. Безвозмездное. Я встал из кресла. Сара меня не замечала. Пот и пепел заливали глаза. Симфония играла в наушниках. Скоро вторая часть. Мать не спасёт единственную дочь. Мать не снимет Бога с креста. Мать не найдёт труп любимого сына. Я бросил взгляд на девятерых парней и девушку. До финала далеко. Я всё увидел. Достаточно. Я всегда считал секс противоречивым. Отто насиловал меня, за что я его ненавидел. Я любил Лауру, а она любила меня. В обеих историях секс. Когда-то это может быть больно и обидно, а иногда ты чувствуешь эйфорию и не хочешь, чтобы она заканчивалась. Суть в том, что боль ты испытаешь дольше, и запоминается только плохое. Что должно произойти в жизни, чтобы оно запомнилось? Любовь. В таком мире любовь невозможна. Один продаст другого. Один предаст другого. Любви не существует. Не здесь. Не сейчас. Я опоздал на собрание «Скажи». Впервые за много лет. Я убрал наушники в карман куртки. Тишина. До спортивного зала дойду пешком. Правая нога заболела. Не страшно. Я буду долго идти, но дойду. Мне нужно сегодня сказать.