ОАЗИС. АКТ II. СИМФОНИЯ ПЕЧАЛЬНЫХ ПЕСЕН

САРКОМА ГОЛОВНОГО МОЗГА

2010 год

Правое колено болело. Странная боль. На голени рана. Чем бы я её ни лечил, она не проходила. Стало трудно ходить. Коленная чашечка тяжело двигалась. Пора записаться к врачу и услышать диагноз, о котором я догадывался. Больница Святого Петра — частная клиника Зака. Я доверял квалифицированным врачам. В личной карточке указал фальшивый адрес, чтобы медсёстры не проверяли меня. Зак назначил Джереми Тейлора, якобы он хороший. Посмотрим. Тейлор — онколог. В коридоре перед кабинетом Тейлора много народа. Придётся долго сидеть в очереди, а боль в ноге усиливалась. В воздухе специфический запах: болезни, опухоли. Я оделся попроще, потому что не на работе: джинсы, хлопковая рубашка без галстука, кеды. — Уважаемые господа, — в коридоре появилась темнокожая девушка, чей голос я узнал и тут же отвернулся, чтобы она меня не увидела, — доктора Тейлора срочно вызвали на операцию, поэтому вас приму я, доктор Бауэр. Прошу, заходите по одному в кабинет и не сомневайтесь в моей компетенции. Она исчезла в кабинете, перед этим пригласив первого пациента. Тейлора не будет, будет Моника. Пять человек позади, подошла моя очередь. Прихрамывая, я вошёл в кабинет онколога. — Добрый день, присаживайтесь, — попросила Моника, заполняя бумаги. Опустив голову, я сел на стул перед её столом. — Что Вас беспокоит? — она оторвала взгляд от бумаг. — Привет, — поздоровался пальцами. — Значит, — Моника скрестила руки на столе, — в таком месте нам суждено было встретиться спустя два года? Я и не представляла. — В жизни всякое случается, Мон. — Профессор Доу… — Джон, — перебил, — и на «ты». Пожалуйста, мы не в университете, другие обстоятельства. Лучше скажи, как поживаешь? Как тебе здесь работается? — Хорошо. Спасибо. Я же должна благодарить тебя? — Почему? — Просто так не приглашают работать в частную клинику. Я отвёл взгляд и состроил гримасу. Она меня вычислила. — С твоим талантом нечего делать в ординатуре городской больницы. Я думал, частная клиника будет лучше для тебя. — Не прогадал, — Моника улыбнулась. — Мне действительно нравится моя работа, — выражение лица стало серьёзным: — Что случилось? — У меня болит колено, оно немного опухло и потяжелело. Я чувствую, как в коленной чашечке кость трётся о ткань. Это плохое начало, Мон. — Как давно у тебя боли в колене? — Полгода где-то. Сначала я не обращал внимания. Думал, просто опухло, бывает, но боль не проходила. Пару месяцев назад появилась открытая рана на голени. Она тоже не проходит. По глазам Моники я понимал, о чём она думала. О том же думал и я. — Какие предположения? — Точный ответ скажет биопсия, но… ничего хорошего, — Моника ждала конкретики. — Это саркома, Мон. — Оголяй ногу и садись на кушетку, — она взяла из пачки перчатки. Я расстегнул джинсы, снял штанину и переместился на кушетку. — Ляг и вытяни обе ноги, — на шее выступил пот. — Мне нужно прощупать. Она аккуратно трогала колено. Моя кожа обжигала руки. Боль терпимая. Моника молчала. Испорченная пара перчаток полетела в мусорное ведро, в ход пошла вторая. Я дёрнулся от давления пальца на открытую рану. — Больно? — Неприятно. — Джон, у меня плохое предчувствие, — со скорбью произнесла Моника. — У меня тоже. — Я отправлю тебя на рентген и биопсию. Одевайся. Сдашь анализы и проверишься у кардиолога. — Возьми сейчас пункцию. — Нет. Кабинет не предназначен для такого. — У тебя есть все инструменты, — я привстал с кушетки. — Возьми сейчас. Я вытерплю. Моника медлила, потому что боялась вновь причинить мне боль. — Не закричу, не переживай. Я не спалю тебя. — Хорошо. Я кривился от боли, Моника брала пункцию. Маленький кусочек поражённой ткани отправился в пробирку. Моника выписала направления к другим специалистам. — Через несколько дней придут результаты биопсии. Пожалуйста, обследуйся за это время. Мы должны как можно раньше начать твоё лечение. — Ты будешь меня лечить? — я застёгивал джинсы. — По бумагам Тейлор, на деле я. Джон, если что-то обнаружится, я не отдам тебя другому доктору. — Значит, вот наша судьба. Я учил тебя для того, чтобы ты меня лечила? — Ты сказал, что спасти миллионы не удастся. Я попробую спасти одного — тебя. За три дня я прошёл всех специалистов и сдал анализы. Пришли результаты биопсии. Это саркома. Рак. Я был прав. Моника не вылечит меня. Никто не вылечит. Начало положено.

***

2012 год

Я уволился из университета. Студенты смотрели на уродливое лицо, не зная, что под штаниной гнила нога. Рана на голени стала обширной, колено перестало пухнуть. Появились первые боли в кости. С каждой неделей ходить всё труднее и труднее. Саркома появилась из-за в организме, но я же им не пользовался! Больше сорока лет не пользовался огнём, после Мутье-Сент-Мари никого не поджёг. Пламя продолжало жить, оно меня разрушало. Я потерял слух. Сначала снизилась громкость голосов студентов, затем Моника тише заговорила, а теперь я совсем не слышал. Глухонемой — новый статус. Электрик по моей просьбе переоборудовал дверной звонок. Лампы в квартире зажигались, когда звонили в дверь. Я смотрел телевизор в комнате, когда лапочка зажглась. — Посылка, — оповестил курьер с длинной коробкой в руках. Я молча забрал посылку. С меня не взяли ни цента. «Тебе трудно ходить. Надеюсь, это поможет», — надпись на коробке. Почерк красивый, печатный, как у меня. Наклон в левую сторону, скорее всего, писавший — левша. Внутри трость. Чёрная, потрёпанная временем, с позолоченной рукояткой-змеёй. Слишком броско, не по мне. Я оторвал рукоятку. Примерил — отлично, держать удобно, в как ею пользоваться? Я приставил трость к телу и перевалил на неё часть веса. Отлично. Три ноги вместо двух или одна нога и деревянная палка. Надеюсь, трость прослужит долго — даже когда больную ногу ампутируют. Подарок хорошо будет смотреться с бордовым костюмом и маской-черепом на Оазисе. Моника назначила химиотерапию. Выпали все волосы на теле. Продукты не задерживались надолго. Утром меня вырвало в кабинете Моники. Вода, желчь, лекарства и прочие примеси, которые отторг организм. Долго не протяну. Я отказался от химиотерапии. Она неэффективна. Размер раны на голени — три с половиной дюйма. Волосы на ней не росли, чувствительность потеряна. Как будто тяжёлый камень врос в кожу. — Какая стадия? — спросил Монику в кабинете. — Третья. — За два года? — Джон, третью стадию можно заработать через пару месяцев после обнаружения. Ты же знаешь, что такое саркома. — Да, знаю. И знаю, что в таком случае требуется ампутация. — Мы не говорим о ней с доктором Тейлором. Слишком рано. — Тейлором? Он вообще в курсе, что я — его пациент? — Он знает всех своих пациентов. — В лицо? — Джон, Тейлор за консервативное лечение. Я тоже. Ампутировать ногу легко, но потом ты её не пришьёшь. — Да плевал я на неё! Я впервые крикнул на Монику — стукнул кулаком по столу. От неожиданности ручка выскочила из пальцев. — Джон, ты сам доктор и понимаешь, какой умысел… — Пустая трата времени, Мон! Рак не вылечить. Лечение бесполезно. Препараты не помогают. — За два года третья стадия. Она не увеличится. Таблетки не позволяют опухоли разрастись. — Когда я буду на пороге смерти, опухоль может стать совсем маленькой. Мон, её размер не зависит от болей, которые я испытываю. — Окей. Я отпилю ногу. Что дальше? Да, состояние улучшится, но на время. Через полгода появится новая рана, но уже на другом месте — на другой ноге. Снова ампутация? Джон, необходимо вывести опухоль из организма. Удаление плоти не поможет очистить кровь и голову от поражения. — Голову? Что ты имеешь в виду? — Я клеймила тебя психическим расстройством, чтобы другие доктора не прикасались к твоей коже, иначе ты их всех спалишь. — Я не псих, Мон, ты же знаешь. — Рак — это всегда тяжело, Джон. Вне зависимости от расположения опухоли, она всегда поражает мозг. Моника замечала изменения. Я потерял всякую надежду на выздоровление. — Я не брошу тебя, Джон, — она накрыла ладонью манжет куртки. — Я люблю тебя, Мон, но легче мне уже никогда не станет.

***

2013 год

После выпуска Моники из университета Дональдс не изменил мнения обо мне. В течение года он разносил разные слухи о неблагодарной студентке Бауэр, за что приобрёл дурную славу. Все его студенты ушли ко мне — даже те, кому гистология и не нужна была. Я не выдерживал нагрузок из-за больной ноги. Я бросил ребят на произвол судьбы. Дональдс завалил их всех на защите только потому, что они были моими студентами. Мне больше нечего терять в жизни. Такие «Дональдсы» всегда будут существовать. Таких людей нужно уничтожать. Я дождался, когда он откроет машину на стояке университета, и вышел из темноты. — Привет, Дон. — Кто это? — не узнал. — Доу? Какого чёрта здесь делаешь? Ходишь с тростью? Слышал, ты болен. — Да. В жизни всякое бывает. Дональдс владел языком жестов, но нарочно не использовал. Он не знал, что я потерял слух. Тараторил, сложно читать по губам. — Мне некогда с тобой болтать, Доу. Много работы было, хочется поскорее домой. — Ты до сих пор ненавидишь Монику Бауэр из-за меня? Она не виновата в том, что ты — херовый преподаватель. Я перестал носить очки с диоптриями и белый халат, перестал быть доктором. Изменилась речь. Когда я был гистологом на кафедре, не сквернословил. Моника права: опухоль в ноге давила на мозг. — Может, я и херовый преподаватель, Доу, но ты не доктор. Тебя держали в университете из жалости. Студенты тоже тебя жалели. Твоя гистология на хер не всралась. Как же так получилось, что лучший гистолог университета заработал себя злокачественную опухоль? — Из-за огня. Он уничтожает клетки, ткани и кости. Огонь меня убивает, но не как остальных. Он медленно горит внутри. — У тебя уже крыша поехала, я смотрю. Такими темпами ты долго не проживёшь, — Дональдс закинул в салон кожаный портфель. — Видео — не фейк, Дон. Гипотеза — не бред. Опыт реален. Я — подопытный. — Да-да, конечно, — он сел в машину. Я стоял напротив, не давая тронуться с места. — Доу, иди отсюда, тебя ноги еле держат. — Огонь реален, Дональдс. Огонь сжигает всё на своём пути. Ты — херовый преподаватель, херовый доктор, херовый человек. — Пошёл на хер, ничтожный докторишка! Уродец французский! — Огонь — это я. Я поджёг голову щелчком пальцев. Пламя отразилось в зрачках Дональдса. Он поверил. Я потух и направил пламя на машину. Дональдс не успел открыть дверцу. Я не слышал его крики, но видел открытый рот, охваченный пламенем. Справедливость восторжествовала. Злодей мёртв. Некому разносить грязные слухи о бывшей студентке Монике Бауэр и намеренно заваливать студентов на защите дипломов. Я и забыл, как приятно наблюдать горящего человека. Если Бог дал тебе великий дар, пользуйся им. Дональдс первый после сожжения Мутье-Сент-Мари. И не последний. — Следишь за мной? — Пришёл объясниться. Рабочий день Моники подошёл к концу. Я ждал её у подъезда. Не следил. Наблюдал. Я много дней провожал Монику взглядом от больницы Святого Петра до дома. — Я смотрела новости. — Я же спросил тебя тогда: «Давай убьём Дональдса?» — Но ты сделал это по-своему, — она открыла подъездную дверь. — Мон, подожди. Не уходи от меня. — Ты сам отталкиваешь меня. — А как иначе? — Ты сам программируешь себя на такую жизнь. — Мне нужны таблетки. — Приходи завтра в больницу. — Не выдержу до завтра. Сдохну ночью. Мон, пожалуйста. — Первый и последний раз, Джон. Как и я, Моника хранила лекарства в кухонном шкафу на отдельной полке. — Открой рот, — она положила белую таблетку на язык. — Рассасывай, а не грызи. — Как будто я не знаю. — Просто напоминаю. Перевязку сделать? — Сам сделаю дома. — Иди в комнату и сними штаны. Я не стал спорить. В трусах и рубашке ждал её на стуле. — Пересядь на кровать, я включу лампу. — Как будто увидишь что-то новое. — Таблетку рассосал? — Да. Я пересел на кровать, Моника опустилась передо мной на пол. Бинты, что я носил с утра, пропитались кровью и гноем. — Ты привыкла к запаху? — Спустя месяц на новой работе я перестала замечать его, — она обрабатывала язву. — Скажи честно, ты хотела такое будущее? — Ты про профессию и работу? — Да. — Я могла стать хирургом, Джон, но ты не позволил. — Извини. Дональдс правильно сказал, я запудрил тебе мозги. Рана сильно защипала. Я не находил себе места на кровати. Зажмурил глаза, Моника перестала обрабатывать ногу. Подула на язву, я успокоился. — Не Дональдс правильно сказал, а ты. Я действительно тебя люблю. — Почему? — А почему ты меня полюбил? — Потому что ты не замечала уродства. — Потому что я не считаю твой рот уродством, — Моника по новой забинтовала ногу. — Пообещай мне одну вещь. Ты не притронешься к наркотикам. Они притупят боль на время, но это не выход, Джон. Саркома уничтожит плоть, наркотики — душу. — Обещаю, — со скрежетом в сердце показал пальцами. Я принимал кокаин два месяца. Огонь очищал организм, когда я сдавал очередные анализы. В больнице не знали, что я — наркоман. Моника не узнает. — Ловлю на слове. Моника встала с пола. Схватив за футболку, я притянул её и поцеловал. Мне захотелось большего, поэтому я лёг с Моникой на кровать. Её руки полезли под рубашку. Я снял футболку и запустил пальцы под лифчик. Всё позабылось. Я опомнился, когда увидел слёзы и ожоги. — Нет, Мон, нет! — я вылез из-под неё. — Что я делаю? Что творю с тобой? — Джон, я вытерплю. — Нет! — сорвал джинсы со стула. — Я — чудовище! Я причиняю тебе боль! Посмотри на себя! Посмотри на свою кожу! Моника осматривала себя, пряча красные пятна. — Это от меня… Я прикоснуться к тебе не могу, не то что… — Мы что-нибудь придумаем, Джон. — Да. Я уже придумал, — застегнул ремень и ширинку. — Буду держаться от тебя как можно дальше. Я опустился на здоровое колено, чтобы надеть ботинки в коридоре. — Не уходи от меня, — из комнаты выбежала Моника, — не уходи от меня сейчас. Останься. — Нет… — Ничего не будет, обещаю. Просто побудь со мной сегодня. — Тебе будет жарко от меня. — Я привыкла, — она провела по рубашке на спине и приблизилась к лицу. — Я думала о тебе после защиты диплома, после твоего смс. Два года после выпуска я думала о тебе. — И что надумала? — Когда увидела саркому, решила обязательно вылечить тебя. Ты будешь тем единственным человеком, которого я спасу. — Мон, невозможно… — Перестань так говорить. Ты не хочешь лечиться. Не ставь на себе крест, Джон. Я вылечу тебя при одном условии: ты захочешь жить. Ты меня понял? — Да. Я остался на ночь. Голые в кровати. Моника показала себя. Она уже видела меня без одежды, и вот я увидел её. Мы целовались. С перерывами, с передышками, но целовались. А потом заснули. Мне приснился незнакомец с металлическим голосом. Он назвал Монику хорошей, сказал, доктор спасёт меня, просил подождать. Сколько? Внутри зарождалась ненависть. От бессмысленного лечения, от таблеток, от невозможности продвинуться дальше поцелуев. Никакого секса с Моникой — я не хотел её убить. Саркому нельзя вылечить. Больше рака меня волновал огонь. Его скопилось огромное количество за сорок лет. Свою ненависть я выплесну с огнём, а её достаточно. Огня хватит на всех. Я буду убивать незнакомых людей вместо того, чтобы выливать агрессию на Монику. Пострадают другие, но Моника — никогда.