ОАЗИС. АКТ II. СИМФОНИЯ ПЕЧАЛЬНЫХ ПЕСЕН

Сорок ударов можно дать ему, а не более, чтобы от многих ударов брат твой не был обезображен перед глазами твоими.

Втор. 25, 3.

— Ты кормишь безумие, а оно кормится тобой. Медсестра Кларк знала перевод фразы. Я часто её произносил, но чаще бился головой о мягкую стену палаты. Я хотел выбить из башки дурь, оставшуюся от отца Габриэля, но не получалось. Застрелиться не вышло. Меня до конца жизни будут преследовать обнажённые маленькие мальчики. Брат не даст мне убиться. Он медленно уничтожит мой разум. — Виктор — третья личность. Третий сегмент. Он создан для того, чтобы я осознал своё существование. Моё ничтожное существование. Кларк заступила на ночное дежурство. Доктор Вернер ушёл домой, оставив жену с психом. Он догадывался, что Кларк проявляет ко мне интерес. Может быть, я ему рассказал, а он записал слова на диктофон и перевёл. Кажется, шоковая терапия заставила забыть этот момент. Я в смирительной рубашке на железной холодной койке с подтянутыми ногами. В рубашке нельзя самостоятельно помочиться. Кларк напротив. Не первая наша встреча. Она приходила ко мне уже несколько месяцев… чтобы послушать. Не говорила, я говорил. Она не понимала, потому что я говорил то на русском, то на немецком. Родной язык я знал с рождения, а русский выучил в детстве. В игровой комнате было много книг на разных языках. Тогда же я выучил французский. На французском я признался Клодетт в любви и попрощался с ней. — Я хотел убить себя снова, но брат нагнал толпу. Он всегда рядом. Следит, чтобы я не совершил ошибку. Лунный свет проникал в белую палату. Кларк сняла шапочку и не поправила чёрное каре. — Я был доктором после войны. Занимал твоё место. Я влюбился в пациентку и приходил к ней в палату. Тогда я был другим. Клодетт повесилась на моём ремне. Она умерла в 56-м году. По прошествии тридцати лет я видел перед глазами висящее тело на моём ремне. Это будет преследовать меня всю жизнь. Я до сих пор чувствовал её язык у себя во рту. — Я был священником педофилом до того, как сюда попал. Ты этого никогда не узнаешь, да и я хочу забыть. Если бы ты знала правду обо мне, не сидела бы сейчас со мной. Кларк внимательно слушала. Она понимала, что я изливаю душу. Мне необходимо высказаться, ведь я никому не мог рассказать о жизни. Очень удобно говорить, когда слушатель не понимает. — Это происходит потому, что я заставил его меня ненавидеть. Я его обманул. Не пожалел, когда он нуждался. Он — мой маленький брат, которого я отверг. Мы оба носили военные мундиры. Мы оба носили чёрную форму. Под моей был я, а под его — злоба и ненависть. Не родители сделали его жестоким. Не знаю, какие испытания выпадут на мою долю. Скоро я уйду отсюда, но останусь в твоей памяти. Ты захочешь запомнить меня интересным и важным человеком, но как и все, я окажусь психом без особенности. Если тебе предстоит ещё раз меня увидеть, пожалуйста, не думай обо мне как о плохом человеке. Я не сумасшедший и не злодей, но брат делает меня таким. Миссис Кларк? Она услышала свою фамилию и приблизилась. — Не я убью твоего мужа. Это сделает мой брат. Я не убийца, хоть и доктор Вернер причинил мне много страданий. Когда твой муж умрёт, скорее всего, я буду где-то далеко, буду другим человеком, буду делать другие страшные вещи. Через три недели меня выписали, а я не вылечился. В комнате для свиданий ждала сестра. Отличный фокус. Брат нашёл женщину, которая идеально передавала его натуру: огромный рост, тяжёлая фигура, тёмные волосы, громкий грубый голос, мужские черты лица. Мы же из Советского Союза? С такими-то ручищами, скорее всего, сестра работала мясником. Разговаривала на английском с персоналом с сильным акцентом, но, в отличие от меня, знала язык. — Почему так долго? Брат наиграно обнял меня. От крепких объятий чуть не сломались рёбра. — А что, тебе не понравилось? — Видишь бороду? Она взъерошенная из-за шоковой терапии. — Я разберусь с Вернером. Значит, Фауст не зря говорил: долой шоковую терапию и смирительные рубашки? — Мне по душе быть доктором, чем пациентом. — А мне понравилось. Ты не вылечил Клодетт, а теперь тебя не вылечили. Один — один. Брат, точнее сестра, громко разговаривала. Посторонние нас не понимали из-за родного языка. — Ты оставишь Кларк в живых? — Она мне не интересна. Пускай живёт. Я последний раз посмотрел на психов в комнате для свиданий. Кого-то навещали родители, кого-то — дети. Сумасшедшие были счастливы. Все, кроме меня. Я заметил медсестру Кларк среди медперсонала, помахал ей на прощание, и она поняла, что я не псих. — Пойдём, приведём тебя в порядок. Борода и вправду выглядит ужасно, — сестра потянула за клочок волос на подбородке. — А патлы, значит, выглядят прилично? — Да уж. Ты из тех людей, кому волосы совершенно не к лицу. Серое громоздкое здание осталось позади. Мне было некомфортно идти с женщиной под два метра ростом. — Примешь нормальный вид? — Не нравлюсь? Подумываю надолго остаться в этом теле. — У меня брат, а не сестра. — Послушай, Удо, мне надо кое-что тебе сказать. Рядом со мной брат. Так бы он выглядел, если бы война не изуродовало тело. Здоровое лицо, скула, чёрный глаз вместо синего, отросшие волнистые волосы. Таким я видел его после смерти. Новшества: татуировки на шее и больной руке, серьга в левом ухе, цифры под правым глазом. — Это ещё что? Тебе — пятнадцать? — Я давно стал таким. Привыкай. — Лучше бы остался чёрным силуэтом. Брат схватил за локоть: — У меня есть сын, — новость шокировала. — Знаю-знаю, о чём ты подумал, но так вышло, — неуместное оправдание. — Так вышло? Не знаешь, как дети делаются? О чём думал? Господи, чем ты занимался, пока я сидел в психушке? — Это было раньше. Моему сыну — двадцать четыре года. Я начал считать. — Да, он родился, когда ты был Габриэлем. — Пока я насиловал мальчиков, ты делал новых? — Попридержи язык, — он заговорил в лицо: — О моём сыне не смей такое говорить! Он — доктор, и он замечательный. — А чего же ты тогда раньше о нём не говорил? — Это моя личная жизнь и тебя в ней нет. — Но сейчас ты сообщил, что у меня, оказывается, есть племянник. Значит, я всё-таки важен тебе? — Его зовут Филипп. Он очень умный, образованный и стеснительный, — брат говорил с заботой, нежностью и глубокой печалью. — Как замечательный человек родился у такого, как ты? — Он будет платить за то, что я когда-то совершил. — Что ты имеешь в виду? — У Филиппа внешнее уродство, он — немой и пироман. — Огонь? Как ты его такого заделал? — Не смей использовать оскорбления в адрес моего сына! — Что ты хочешь от меня? Поздравлений? Спасибо, что сделал меня дядей! Очень приятно. — Я переживаю за него, Удо. Пока слежу за ним издалека, но боюсь… он повторит мою судьбу, — брат отошёл. Потерянный. — Станет монстром? — предположил я. — Будет убивать людей? — Да… да. Он станет монстром не из-за убийств. На человеческие жертвы мне абсолютно наплевать. — Разумеется. Тебе всегда плевать на других. — Кто-то сделает его чудовищем. — Огороди его от людей, запри где-нибудь. В чём проблема? — Он воспитывался в детдоме. Почти двадцать лет не воспламеняется. — А, то есть ты не участвовал в его воспитании? Бросил? — Заткнись! — брат отвесил сильную пощёчину. — Я сам знаю, что лучше для Филиппа… Да, — вытер вспотевшее лицо, — я бросил своего ребёнка! Я бросил своего сына! — разноцветные глаза напряглись от крика. Я отвернулся и потёр горящую щёку. Некогда больная рука обрела силу. — Что я должен делать? — не поднял взгляд на брата. — Помогать мне, когда скажу. Филипп не узнает, кто его отец и дядя. По крайней мере, пока. Ему нужны поддержка и понимание. Поддержку обеспечу я, ты — понимание. — Когда приступать? — Когда он вырастет. — Двадцать четыре года — ребёнок? — Взрослого человека можно сломить. — Мне кажется, или ты желаешь погибели Филиппу? — Я — его отец. Я хочу для него лучшей жизни. Вопрос в том, чего хочет он. — И чего же? — Он поймёт не скоро. Я прошу тебя, Удо, когда придёт время, не дай Филиппу умереть. Ты — его дядя. Огонь — страшный дар. Нужно уметь правильно им пользоваться. Самое главное не сойти с ума. Я не знал Филиппа, ему не повезло с отцом, но дети не должны страдать из-за родителей. — Хорошо. Я услышал и понял. У меня нет привычки не выполнять твоих просьб. — Спасибо, Удо. Я услышал от брата самые искренние слова. Я всю жизнь сомневался в нём. Всю жизнь скрывал от него, что в рождении жестокого виноват только я. Дело не в том, что я не спас его, когда он вернулся из госпиталя, не увёз от родителей, когда он умолял. Я спас его, когда Бруно Мориц бежал из Циттау.

***

Мы смотрели друг другу в глаза. Джеймс вышел из кабинета, потому что ему позвонил Крауч. У нас с директором Кларк несколько минут. Медицинская карта Виктора Стрелкова на коленях. Моя личная медицинская карта. Я подошёл к стеллажу, чтобы поставить карту на место. Кларк прожигала спину взглядом. — Напугал? Прости. Некрасиво себя повёл. Извини, что нагрубил и поставил в неловкое положение. — Ты всё помнишь? — Да. Не осмелился повернуться к ней, взглянуть в глаза. Стоя к Кларк спиной, проводил пальцами по чужим медицинским картам. — Ты не убрала мою карту в архив. Почему? — Наверное, потому что ждала тебя. Что ты рассказывал по ночам? — Свою историю. Джеймс закончил разговор, а мы толком не начали. Время. Несколько минут. По щелчку пальцев Джеймс замер за дверью. — Если ты всё о себе помнишь, зачем приехал? — Попрощаться, — я повернулся к ней лицом. — Не постарел ни на год. — Такова моя сущность, — пожал плечами. — Попрощаться? В тот раз ты тоже попрощался. — Всего-то помахал рукой. — Кто знает, вдруг приедешь через тридцать лет, а я уже буду совсем старой. — Не приеду, — качнул головой. — Это моя последняя личность. У меня рак, Эмили. Я умираю. Она встала из-за стола и сняла очки. Раньше не носила. Я вновь увидел зелёные глаза, которые Кларк приковывала ко мне ночами в далёких 80-х. — Прошу, не смотри на меня так, — я приближался, — иначе заплачу. С годами я стал не хуже, а сентиментальнее. — Можно тебя обнять? — Можно не только обнять. Эмили, я знаю, о чём ты мечтала в 86-м. Я — не твой пациент, ты — не моя медсестра. Кларк обвила шею руками, я опустил голову, чтобы поцеловать. — Не плачь по мне. Войдёт детектив и увидит твои слёзы. Нельзя, чтобы он догадался о нашей связи. — Как скажешь, — она удержала слезинку. — Готова? Кларк кивнула. — Нас связывали моё сумасшествие и твоя заинтересованность, но я никогда не был психом, — я поцеловал её в щёку и щёлкнул пальцами. — Спасибо тебе, что была в том сегменте. В кабинет вошёл Джеймс.