ОАЗИС. АКТ II. СИМФОНИЯ ПЕЧАЛЬНЫХ ПЕСЕН

СЕГМЕНТ №8

— Красавчик. Вчера я был Артуром Роучем, сегодня — Демон Времени. Брат поправил на мне кожаную куртку. — Не мог подобрать кожанку по размеру? — Это не кожанка, а косуха, она должна быть большой. — Так по твоему мнению должен выглядеть Демон? Как шут? — Как рок-звезда, — он коснулся чёрного воротничка. — Отличная рубашка, я бы сам носил. Я отошёл от него. Вчерашний день до сих пор крутился в голове. Я потерял жену и ребёнка. — С Эвой всё хорошо. Её перевели из реанимации. — Это ты называешь «хорошо»? — Она жива. — Это твоя месть? Ты убил нерождённого ребёнка за то, что я тебе перечил? — Что? Нет. Я не убиваю детей. Моя месть у тебя в груди. Я коснулся рубашки на груди. Внутри жгло и кипело. Когда я говорил, в лёгких булькала жидкость. Голос хрипел. Противным голосом не очаруешь девушек. — Это рак, Удо. Внутри тебя растёт опухоль. — Лечить бесполезно? — я отвёл взгляд от брата. — Нам уже ничто не поможет. Мы оба больны. — Ты давно болен на голову. — Не голова, Удо. Тело. У тебя лёгкие, у меня сердце. Теперь хоть что-то нас связывает. Я непонимающе взглянул на него: — Что у тебя с сердцем? — Плохо работает. Скоро остановится. — Я не буду тебя хоронить. — Знаю. Он не умрёт раньше меня. Не позволит мне умереть после него. — Ну и? В чём смысл Демона? — А в чём смысл предыдущих личностей? — Мучения. Ты мучаешь меня на протяжении семидесяти лет. — Потому что ты — мой раб. — Я думал, я — твой брат. — Это не так. Под плотно сжатыми губами задвигалась челюсть. Руки в карманах вспотели от волнения. — Что ты имеешь в виду? — Он насиловал меня, как ненормальный, и знаешь, что спрашивал потом? «Тебе больно?» — в голосе брата интонация отца. — Больно?!.. Это шутка, что ли?! Он считал, что я ничего не чувствую! Я для него даже живым существом не был, — голос треснул. — Что ты говоришь такое? — я не верил, что он говорил об отце. — Когда ты был в школе, а Беата в городе. Когда ты уехал из Циттау. Когда я вернулся после войны. Когда Беата засыпала. Отто приходил в мою комнату и закрывал толстые шторы на окне, чтобы соседи не видели. — Нет… — сложно поверить в откровение. — Он раздевал меня и снимал с себя брюки, — из синего глаза вытекла слеза. — Он не оставлял следов. Потому что… — дыхание перехватило, — потому что кончал в меня. Когда я был с одной ногой, рукой и глазом, он приходил в комнату. Первый раз это произошло, когда мне было пять лет. Я впервые ему мастурбировал. Я даже не знал, что такое мастурбация… Он говорил… Каждый раз он говорил, что любит меня. Это любовь, Удо?.. Это любовь, Удо?! — от крика с соседней крыши вспорхнули птицы. — Он целовал меня взасос. После него я не мог поцеловать ни одну женщину. Как целовать женщину губами, которые целовал отец?.. Которые, пф… — брат взъерошил волосы и провёл ладонями по лицу. — Когда я укусил его за член, он сильнее и глубже взял меня. Тебе нравилось целовать маленьких мальчиков, Удо? Нравилось, когда тебя целовали мужчины? Тебе нравилось чувствовать в себе мужчину? Тебе нравилось заниматься сексом с мужчиной? — Нет… Мне стало стыдно и невероятно больно. Это та правда, которую брат скрывал от меня больше сотни лет. — И мне нет. Я тридцать лет терпел издевательства твоего отца. Когда я пошёл на войну, — он усмехнулся, — выплеснул всю ненависть, и мне было хорошо. Но потом я вернулся домой… А я его не забрал, и насилие продолжилось. — Ты хотел, чтобы я почувствовал то, что чувствовал ты? — Я хотел, чтобы ты понял, что мы не братья. Разных детей родители любили по-разному. Ты — гордость своего отца, а я — его игрушка. — Ты называешь его моим отцом, но он — наш отец! — Он не мой отец! Мы не братья! Беата Мориц — моя мать, но мой отец совсем другой человек. — Кто? — Зеэв Бледер. Еврейский художник из Саксонии. Он жил в Циттау, но, когда Беата забеременела мной, переехал в Хемниц. — Откуда ты это узнал? Встречался с ним? — Да. Я, наконец-то, почувствовал себя любимым сыном. Я кое-что вспомнил: — Художник? Та картина… «Её автор — лучший художник», — твои слова в Вевельсбурге. — Единственное напоминание об отце. Он ни разу меня не видел, но написал мой портрет. Перенёс меня настоящего на холст. — Это ужасно, Бруно, — от услышанного заслезились глаза. — Почему ты мне не говорил? Почему никому не говорил? — Отто знал, что я не его сын, поэтому насиловал. Беата молчала. Она отказывалась верить, что Отто давно знает правду. Я подошёл к нему: — Почему ты мне не сказал? — Потому что мы чужие друг другу. Это удар для меня. — Чужие? А Лаура знала? — спросил с упрёком. Да, они были друзьями, и думаю, любили друг друга. — Сказать подружке, что меня насилует посторонний человек? Об этом знал только Отто, и теперь знаешь ты. — Значит, мы чужие… но у нас одна мать. — То, что делала Беата, не делают матери. — Поэтому ты их убил? — Ты бы поступил так же на моём месте, — он отвернулся. — Нет, не поступил. — Потому что ты гордый?! Потому что готов терпеть всё от родителей?! Именно ты пожелал им смерти, Удо, а не я, — он пристально посмотрел на меня. — Я ненавижу тебя, потому что твой отец насиловал меня. Слова прозвучали резко, словно камнем ударили по голове. — Но я же… не виноват в этом… — Ты — его сын. Ты — Мориц. Я — Бледер. Тупица, — он усмехнулся. — Именно так переводится фамилия отца. Поэтому Беата не особо удивилась тому, что я родился идиотом. Она считала, что во мне течёт отцовская кровь. Странно, да? Я стал нацистом, комендантом концлагеря. Все считали меня немцем, потому что с детства Беата брила чёрные кудри. Ты же знаешь, что у меня никогда не было вшей. Таким образом Беата скрывала от Отто еврейскую кровь. Ты — немец, Удо, а я — наполовину еврей. Тебя не сожгут в крематории концлагеря, если ты — его комендант. — Ты винишь Отто? Отто создал тебе больную фантазию? Отто уничтожил тебя на втором этаже дома в Циттау? То, что ты делаешь со мной, из-за Отто?! — Я не идиот, Удо. Я — умный человек и всё спланировал. Я не собирался убивать тебя в самом начале, собирался очень долго мучить. — Когда мучения прекратятся? Сколько ещё личностей ты придумаешь? — Семь смертных грехов. Гнев: Сеера. Гордыня: Ноно. Алчность: Артур Роуч. Зависть: доктор Моро. Уныние: Виктор Стрелков. Чревоугодие: Отец Габриэль. Блуд: Морис Беллами. Каждой личности присвоен грех. Каждая новая личность олицетворяла очередной смертный грех. — Ничего умнее не мог придумать? Что-то своё. Насмотрелся современных фильмов про грехи? — Каждая личность олицетворяла тебя настоящего, носила частичку Удо Морица. Спасение людей доктором Моро: посыльный на войне. Косоглазие Отца Габриэля: монокль. Непонимание речи Виктора: презрение титула «я не убийца». Ребёнок Мориса: нежелание иметь детей. Обожание мужчинами Ноно: обожание женщинами. Жена Артура: нежелание жениться. Цепь на штанах Сееры: цепь Шпинне. И напоследок: в Сеере есть всё от Удо Морица. Паук: твоя собака. Подтяжки: ты прятал подтяжки под ослепительно чёрным мундиром. Кости на руке: ампутация. Мустанг: дорогой Бенц. Невидимость: твоя слепота ко всему окружающему. Демон: нацизм, зло. Рак: это я, — он замолчал, давая мне время переварить информацию. — Я создал идеальную личность Сееры. Я создал тебе последнюю личность. — Для тебя я — воплощение грехов? Я несу на себе все смертные грехи? — Я доступно объяснил. Таким я тебя вижу, Удо. Всё взаимосвязано. Каждая личность — это я. В конце своего пути я стал тем, кем родился. Я не ношу лицо — я ношу грехи. — И что будет потом? — Твоя смерть, — ни один мускул не дрогнул на лице. Он действительно меня ненавидел. Я отступил на несколько шагов: — Когда будешь убивать меня, я не отрекусь от тебя. Возможно, на том свете я всё-таки тебя пойму. Если честно, я не представляю свою жизнь без тебя. Ты — мой младший брат, и я тебя люблю. Пожалуйста, Бруно, помни об этом, когда будешь убивать меня. Я не стал невидимым, покинул крышу как человек, а не как Демон или дьявол. Брат остался на месте. Однажды он меня убьёт, но он никогда не узнает, что в рождении жестокого виноват только я. Бруно Мориц убил многих людей, но лишь по одному человеку скорбит. Думаю, она умерла. Она не состарится, а Бруно всё ещё здесь. Почему оно так? Он не говорил, чем занимается в этом и в ином мирах, вероятно, ищет её. Я видел её последний раз в 1943-м. Там была железная дорога, поезда постоянно приезжали и привозили новых людей. Некоторые поезда увозили пассажиров из Змеиного Логова.