ОАЗИС. АКТ II. СИМФОНИЯ ПЕЧАЛЬНЫХ ПЕСЕН

И сказал Господь Бог змею: за то, что ты сделал это, проклят ты пред всеми скотами и пред всеми зверями полевыми; ты будешь ходить на чреве твоём, и будешь есть прах во все дни жизни твоей.

Быт. 3, 14.

Таких мест полно. Я слышал о Дахау, Заксенхаузене, Бухенвальде, Собиборе, Треблинке. Многие в Польше, но были и в Германии. У них одна задача: уничтожать. Я на мостике перед административным зданием. Отвратительный запах. Я догадывался, чем пахло. Запах шёл от строений возле бараков, их называли крематориями. Постройка без окон — газовая камера. Откуда я знал? Много читал. О концлагерях часто писали в прессе. Ни одна нация, кроме германской, не имела право существовать. Во рту привкус гари. Я поправил маску и вошёл в административное здание, опираясь на трость. — Штандартенфюрер СС! — вскочил секретарь фельдфебель и вытянул руку в знак приветствия. — Хайль. Штандартенфюрер СС Мориц прибыл. — Вас ожидают в кабинете. — Кто? — Комендант. Я кивнул и подошёл к двери. Дважды постучал. — Да-да. Входите. Заходя в кабинет, я затылком чувствовал пристальный взгляд секретаря. — Штандартенфюрер СС Мориц? — навстречу шёл высокий седой офицер. — Так точно, — я закрыл за собой дверь. — Штандартенфюрер СС фон Майер, — он протянул правую руку и не сразу смутился. — Извините. — Ничего страшного, — я повесил трость рукояткой на больную и подал левую, — я привык. — Присаживайтесь, — он пригласил на стул с кожаной обивкой. Я сделал пять грузных шагов, стуча по деревянному полу тростью. Фон Майер занял место за дубовым столом. Большой кабинет заставлен шкафами с книгами. На окне ни штор, ни занавесок: улица как на ладони. На стене портрет фюрера. Помимо книг, на одной из полок противогаз. Возле стола мини-бар. Да, с такой работой невозможно не спиться. — Как доехали? — фон Майер привлёк моё внимание. — Спасибо. Хорошо. Правая рука на подлокотнике, а левая на рукоятке. Несмотря на маску, по привычке я повернулся к фон Майеру левой стороной лица. — Отлично. Что ж. Добро пожаловать в Шлангенхёле. Он опустил взгляд на трость. Рукоятка-змея. Какая ирония. Пауль и Герман прозвали меня Змеем, и теперь Змей в Змеином Логове. — Зачем меня сюда прислали? — Герр Мориц… Можно же к Вам так обращаться? — Разумеется. — Я слышал о Вашем подвиге в 1917-м. Для меня честь сидеть перед Вами. Герр Мориц, Вас прислали на замену мне. Видите ли, герр Гиммлер построил новый концлагерь на юге Польши, куда меня переводят. Шлангенхёле не может остаться без коменданта. Выбор герра Гиммлера пал на Вас. Я думал, меня выбрал Геббельс. Возможно, он посоветовал Гиммлеру меня. — Почему именно я? — Комендантом большого лагеря назначают строгого и хладнокровного человека, который ни за что не отступит назад. Да и к тому же, давайте говорить начистоту, кому хочется воевать на линии фронта? Мы с Вами своё отвоевали, герр Мориц. Здесь тихо и спокойно. Сидишь себе в кабинете, заполняешь бумажки, проверяешь списки прибывших, вычёркиваешь убывших и так далее. Не пыльная работа. Фон Майер смотрел на меня и мои шрамы. Подбирал слова, чтобы не обидеть. В его посыле слышалось очевидное: это идеальная работа для инвалида. — Сколько Вы здесь, фон Майер? — С 38-о. С момента открытия. Три года. — И как Вам тут? — Не жаловался. — Настало время пожаловаться, — я посмотрел на него в упор. — Просто так не уходят с поста коменданта концлагеря. — Я не ухожу. Я перевожусь. — Ложь. Я сразу его раскусил по взгляду. Фон Майер не едет в новый лагерь, а уходит на покой, возможно, на пенсию. В глазах тяжесть, печаль и частичка мольбы. — Наверное, молодым офицерам проще встать во главе лагеря. С возрастом по-другому смотришь на вещи. Мы совершаем правое дело, герр Мориц, я повторяю это каждый день в течение трёх лет, но… здесь смертей гораздо больше, чем на линии фронта. — Вы устали? — Я почти не выхожу из кабинета. Форма пропиталась запахом трупов. Я не могу приехать домой обнять внуков. — Как это связано с Вашей работой? — Здесь полно детей такого же возраста, как мои внук и внучка. — Заключённые — евреи, цыгане. Разве они имеют право существовать? — Да-да. Вы правы, но… как я сказал, возраст. Мне снятся кошмары. Фон Майер старше меня, где-то шестьдесят с небольшим. У него семья: жена, дети, внуки. А у меня? Ничего. Некого навещать дома. — Не Вы ли сами их придумываете, штандартенфюрер? Как Вы сказали? Сидишь в кабинете и заполняешь бумажки. Не сложно. — Соблазн велик, герр Мориц. Первые два года я сам запускал газ в камеры и включал крематории. Мне хотелось видеть, как сгорает человек, порой заживо. Мне нравилось, таким образом выполнять долг перед Родиной. Знаете ли, своеобразный Бог, решающий, кому жить, кому — нет. Власть, герр Мориц, у коменданта огромнейшая власть. — И что же случилось? Мне хотелось понять фон Майера, ведь, возможно, я займу его место. Пока я не дал согласие. — В прошлом году я подарил внучке золотую цепочку. Сначала даже не понял, что совершил, — он сделал долгую паузу. — Я снял цепочку с шеи молодой цыганки, которую отправил в печь. Зачем вонючей крысе золото? Не пропадать же добру? Внучка надела украшение, и меня как будто током прошибло. Обыкновенная цепочка… с шеи сгоревшего человека. Внучка заснула, я выкинул подарок. Нет, я не буду поступать, как поступают все здесь и в других лагерях. В моём доме нет места для вещей с мёртвых людей. Людей, которых я сам же и убил. — Сентименты, — выдохнул я. — Да, Вы правы. Я принёс работу в дом и не выдержал этого. Уже год меня преследуют трупы. — Трупы врагов. Трупы нелюдей. Трупы скота и крыс. — Я… больше… не могу. Я стал очень злым, бесчувственным, эгоистичным, замкнутым. В начале войны я был совсем другим. Хочу быть прежним, герр Мориц. — Герр Гиммлер знает о Вашем проколе, о неисполнении долга перед Родиной? — Знает. Я лично попросил его снять себя с поста коменданта. Сослался на проблемы со здоровьем. — И он так просто одобрил? — Герр Гиммлер — жестокий человек, но сейчас у него другие планы. Он все силы отдаёт в Аненербе. Фюрер хвалит его за лагеря, но… в оккультизме сомневается. У Гиммлера одно правило для лагерей: чем больше трупов, тем лучше. Аненербе. Новая работа Удо. Брат делал что угодно, чтобы не брать в руки оружие. Гиммлер заведовал двумя направлениями: концентрационными лагерями и оккультным кругом. Неужели Гиммлер хотел прибрать обоих Морицев? — Я Вам всё покажу. Как работать со списками, как встречать поезда, как правильно использовать газ и на какую мощность включать печь. На первый взгляд информации будет много, но со временем привыкнете. У Вас много подручных, офицеры и солдаты знают, что делать, они Вам помогут… — Я не дал согласие, — я прервал фон Майера. — Вы не согласны? — он удивился. — Это, конечно, любопытно, но я не уверен, что подхожу на роль коменданта концентрационного лагеря, — от сомнения сжал рукоятку трости. — Вы же… идеальная кандидатура. Через многое прошли. Вас наградили Железным крестом! — он кивнул на награду под нагрудным карманом. — Разве Вы этого заслуживаете? Крест описывает Ваш подвиг? — Я не совершил подвиг. Крест ничего не несёт. Я был солдатом и выполнил свой долг. Сейчас я проживаю в городе, который защитил в 1917-м. — Кем работаете? Чем занимаетесь? — Я — инвалид. — Вот именно, — фон Майер тяжело вздохнул. — Та война отняла у нас всё. Герр Мориц, Вы же потеряли себя. Скажите честно, Вас вспоминают в последние годы? — Нет. — Вам не жаль? — Нет. Мне не нужны воспоминания. Я привык быть в тени. — Как раз именно такие люди, люди из тени, делают мировую историю. Кем был фюрер? Кем хотел стать? Художником. Его талант не оценили. Кем Вы хотели стать в детстве? — Музыкантом. Слева от меня проигрыватель с пластинками. Моя любимая среда обитания. — Он стоит здесь с открытия лагеря, — фон Майер проследил за моим взглядом, — но музыка не играет. Вы же понимаете, что всё указывает на то, чтобы Вы, герр Мориц, стали комендантом Шлангенхёле. — Вы — фантазёр, фон Майер, и очень хотите домой. — Чтобы тебя заметили, нужно полностью себя уничтожить. Это работает и в обратную сторону. Уничтожайте всё, и тогда Вас заметят. Более того… прошу, не поймите меня неправильно, Ваша внешность и тот образ, который Вы несёте… — Калеки. — Да! — он хлопнул ладонями по столу. — Калеки! Вы же страдаете от него? — Я привык. Я привык к уродству, но до сих пор в глазах прохожих и окружающих отмечаю отвращение и жалость. — Шлангенхёле — идеальное место для того, чтобы заработать имя. Когда Вы пройдёте по улице, услышите шёпот. Люди не скажут: «О, это же тот Мориц, инвалид». Они скажут: «Комендант Мориц убил сотни тысяч евреев в лагере смерти». Здесь не только власть, штандартенфюрер, но и страх. Вы можете стать личным кошмаром каждого заключённого. Когда весь лагерь выстроится перед Вами, ни один узник не поднимет головы из-за страха перед комендантом. Страх. Нужно полностью себя уничтожить, чтобы потом вселять в людей страх. — Шлангенхёле полностью готово к эксплуатированию? — поинтересовался я. — Две газовые камеры и три крематория. Десять блоков с бараками, кухня для администрации, прачечная, лазарет, забор, охрана и железная дорога. — Сколько печей в одном крематории? — Четыре. — Сколько муфелей? — Четыре. — Сколько человек помещается в один муфель? — Один. — Сколько человек умирает за сутки в Шлангенхёле? — В среднем сотня. Плюс-минус. — Всего лишь? — удивился я. — В лагере около трёх тысяч заключённых. — Сколько ежедневно прибывает на поезде? — Меньше тысячи. — Я слышал, немецкий народ должен уничтожить одиннадцать миллионов евреев. Вы действительно считаете, фон Майер, что Шлангенхёле работает на полную мощность? — Мы используем такие же средства, как в Треблинке и Дахау. Расстрелы, душевые, печи, лазареты. — Главный врач в лазарете есть? — Конечно. После долгой паузы я принял решение: — Пусть страх и ненависть захлебнут их мир, — поднялся со стула, опираясь на трость. — Слова фюрера, — фон Майер тяжело сглотнул. — Покажите мне, штандартенфюрер, территорию концентрационного лагеря. С сегодняшнего дня у Шлангенхёле новый комендант.