ОАЗИС. АКТ II. СИМФОНИЯ ПЕЧАЛЬНЫХ ПЕСЕН

ВЛАДЕНИЯ И ПОДДАННЫЕ

На открытом поле в несколько сотен гектаров хаотично расположены невысокие здания. Меня не устраивал беспорядок. Я видел в газетах фотографии Аушвица, с чёткой планировкой, будто чертёжник перенёс задумку с бумаги на почву. А здесь что? Три маленьких крематория? Газовая камера предназначена для пятнадцати человек? О каких кошмарах говорил фон Майер, если его лагерь нельзя назвать фабрикой смерти? — Раз в две недели печи останавливаются, — мы встали у крематория. — Муфели очищают от пепла и несгоревших костей. — Куда выкидываете? — Выкапываем могилы, — фон Майер указал на свежие могилы за проволокой. — Туда мы отправляем расстрелянных и посыпаем их пеплом. — Трупы закапывают? А зачем тогда печи? Я думал, в них избавляемся от тел. — Печам иногда тоже нужен перерыв, герр Мориц. Печам фон Майера? Которые сжигают сотню за сутки? Смешно. — Бранденбург в полчасах езды отсюда. Эта местность считается его окрестностями. Здесь есть неподалёку сельскохозяйственные поля? — Да, в той стороне, — он показал за спину, — полтора километра отсюда. Очень плодородные. Мы часто берём оттуда овощи в летний период. Местные не против. — Хорошо. Поля можно сделать плодороднее. — Покажите газовые камеры. Покажите, как они действуют. Мы зашли в камеру. Фон Майер заговорил в маленькой подсобке с окном. — Группа заключённых заходит сюда, раздевается и проходит дальше, — он подвёл меня к железной двери, — в эту комнату. Охранник закрывает дверь. — Закройте, — попросил я. — А? Хорошо, как скажете. В бетонную клетку не поступал солнечный свет из подсобки. — Сейчас горит лампочка, но её выключают, когда заходят заключённые. — Выключите. — Выключатель наверху с другой стороны. Я не выключу отсюда. Из отверстия в потолке поступал слабый свет с улицы. — Там находится человек в амуниции. По готовности он высыпает на головы гранулы циклона Б. И всё… — Нет, не всё. Как всё происходит? — Пятнадцать минут. Десять минут крики и плач, потом тишина. — А тела? — Солдаты в противогазах выносят в крематории или за забор. Можно сжечь трупы во рвах. — Что с гранулами? Сколько их нужно и что за гранулы? — Летучее ядовитое вещество. Не травили насекомых дома? — У меня нет насекомых дома. — Повезло. Этим веществом мы травим насекомых в бараках… ну и самих обитателей бараков. Мы поднялись на второй этаж газовой камеры. Я с трудом, потому что ненавидел лестницы. Фон Майер из уважения ко мне терпеливо ждал на верхней ступеньке. Белый свет проникал через окно. На медицинском столе несколько противогазов и три закрытые банки. — Гранулы циклона Б синеватого цвета. Килограммовой банки достаточно, чтобы уничтожить полторы или две тысячи, но мы так не делаем. Столько заключённых не поместится в небольшую камеру. Поместится, если очень хорошо постараться. — Отсюда высыпает банку специальный человек? — я дотронулся до железной крышки. — Смотря, кто на дежурстве. Обычно, четыре солдата сменяют друг друга ежедневно. — Фон Майер, Вы тоже были на этом месте? — Да, — прошептал он, — но перестал. — А противогаз у Вас в кабинете для красоты? — Я не надевал его год. Не могу и не хочу. Оставлю Вам, не заберу с собой. Мне не нужен противогаз труса. — Нет, спасибо, — я взял чёрный противогаз. — У меня будет свой, и он не покинет пределы этой комнаты. Фон Майер кивнул. Он понял, что я лично буду высыпать банку с синеватыми гранулами на головы заключённых. — Вы сказали, что у Вас есть баня? — Да. — Кто туда ходит? Администрация? — В том числе. В административных блоках, предназначенных для солдат и офицеров, душевые кабины в комнатах и бараках, но некоторые предпочитают баню. — В том числе? Кто ещё ходит? — Зондеркоманда. Те, кто обслуживают солдат, должны быть чистыми. — Зондеркоманда? — Заключённые, которых мы не отправляем на смерть. Они убирают и за своими, и за нашими. Обслуга. Мужчины и женщины. Женщины умеют делать всё, если Вы понимаете, о чём я. — Евреи? — Исключительно. Евреи, обслуживающие немцев. Какой нормальный ариец воспользуется жидовской девкой? — И сколько же было у Вас, фон Майер? Сколько еврейских свиней мылось в бане, чтобы потом удовлетворить коменданта? — я подошёл вплотную. — Вы же постоянно ездите домой, навещаете внуков, а оказывается… — Это не то, о чём Вы подумали, герр Мориц. — Да, конечно, таким образом Вы исполняете долг перед Родиной. Каким нужно быть жалким, чтобы получать удовольствие от жидовских рук на своём теле? — Герр Мориц… — С газовыми камерами понятно. Покажите лазарет. Посмотрим, что вы ещё скрывали от меня или чем промышляли. — Штандартенфюрер Мориц, познакомьтесь — доктор Надель. — Хайль Гитлер, — поздоровался со мной доктор. За столом курил среднего роста мужчина в белом халате с прилизанными чёрными волосами и острыми, как лезвия, скулами. Лицо — обтянутый кожей череп, руки — обтянутые кожей кости. — Какую функцию выполняет лазарет в концентрационном лагере? Фон Майер кивнул Наделю, чтобы он ответил на вопрос. — Поддерживаем физическое и моральное здоровье бравых солдат, штандартенфюрер. — Моральное? — переспросил я. — Нервы, штандартенфюрер. Многие не выдерживают. Лазарет по крышу забит различными лекарствами. Головная боль до сих пор преследовала меня. В последнее время болела нога, протез натирал. Мне нужны лекарства и доктор. — А по отношению к заключённым? — Если узник… я имею в виду рабочий, здоровый и крепкий… В общем, ему требуется помощь, я её оказываю. — Зачем? — Чтобы он продолжил работать. — Где? — усмехнулся я. — Герр Мориц, — вмешался фон Майер, — рабочая сила необходима лагерю. Для строительства, разгрузки машин и поездов. Этим не будут заниматься немецкие солдаты. — Зондеркоманду тоже обслуживаете, Надель? — Э-м… — он смутился, — по требованию. — Одних женщин или мужчин тоже? — Доктор Надель, — фон Майер перевёл тему, — проводит селекцию заключённых по прибытию. — Скольких же евреев Вы сразу отправляете в крематорий, Надель? — Стариков и беременных. Недостаточно. Надель прятал потрясающую внешность под маской хорошего доктора. Заключённые страдали из-за антисанитарии в барках и изнеможения. По идее они получат лечение в лазарете, но по факту не выйдут из него или выйдут другими. Экспериментами славились старые концлагеря. Шлангенхёле прославится страхом и страданиями. — Рад знакомству, доктор, — я пожал левую руку Наделю. — Мы сработаемся. Он в замешательстве перевёл взгляд на фон Майера, тот в ответ пожал плечами. Я закурил на улице. — Показывать больше нечего. Остались административные блоки. — Я буду жить в Вашей комнате? — Да, если не против. — Главное, чтобы была кровать, — я улыбнулся. — Все удобства. Бараки заключённых открыты. Отбросы общества слонялись туда и обратно. На вид не походили на узников. Одежда сидела по размеру, обувь не стоптана, лица не изнеможённые. Не рабы, а отдыхающие. — Почему заключённые не работают? — Я дал им выходной, — фон Майер топтал песок. — В честь чего? — В честь моего ухода. — Я не понимаю, фон Майер, от чего Вы бежите. — От атмосферы. От здешнего воздуха. — Вы настолько испугались факта смерти, что перестали уничтожать евреев? — Нам воздастся. На том свете. Он, — указал на небо, — всё видит. — Живите в одной стране с жадными, вонючими и ленивыми паразитами. Посмотрим, сколько продержитесь. — Они Вам мешали в Дрездене? — Они никому не мешали до тех пор, пока не заговорил герр Гитлер до партийной деятельности. — И я том же. Не будь фюрера, мы бы не делали такого. — Я сделаю вид, что не слышал. Как работать с бумагами? — Отмечаете человека по прибытию в лагерь, даёте номер — нашивку на робу. Заключённый живёт до тех пор, пока не умирает. Затем его вычёркиваете. — Списки проверяют? — Нет. Скорее Вы делаете их для себя, чтобы знать, сколько человек останется навсегда в Шлангенхёле. Бумаги не проверяют. — А рейхсфюрер? — Ему не важно. Он смотрит на итоговое число убитых и кивает головой. — Гиммлер часто приезжает? — Пару раз, а то и один раз в год. — Что говорит? — «Продолжайте в том же духе». Герр Мориц, если не против, я заберу чемодан из своей комнаты? — Я хочу посмотреть административные блоки, — я затушил окурок. На территории два блока для персонала, соединённые незамысловатым коридором: для охранников и часовых, для солдат и медперсонала. Комната фон Майера во втором блоке. По пути мы встретили нескольких еврейских девушек с синяками под глазами. Двуспальная кровать, тумбочки с лампами, душевая кабина и туалет, письменный стол с полками и… всё. — А где окно? — спросил я. — Забили по моему приказу. — Почему? — Я решил полностью огородиться от происходящего на улице. — Снова страхи? — Нет. Порой хочется побыть в полном одиночестве перестать вообще думать. На стене выделялись закрашенные ставни. В этом что-то было. Уйти в себя, отречься от всего. Такое состояние по мне. Фон Майер снял фуражку и пригладил волосы, осматривая чемодан у ног. — Остались вопросы, герр Мориц? — У Вас есть заместитель или помощник? Мне бы человека на первое время, который непосредственно введёт в курс дела. — Лейтенант Параз, но все его называют Паразитом. Поймёте почему. Я предполагал, Гиммлер поставит его на моё место. Парень импульсивный и амбициозный. — Парень? — Лейтенанту — тридцать четыре года. Параз обожает Шлангенхёле. — Почему не он, а я? — Потому что я так решил в последний момент. Я написал Гиммлеру, чтобы моё место занял любой офицер, кроме Параза. Молодой немец не знает границ. Он способен за сутки истребить пару тысяч евреев. Безжалостный, — фон Майер подошёл ко мне с чемоданом. — Будьте бдительны, герр Мориц, не ведитесь у него на поводу. Вас выбрали, потому что Вы в состоянии контролировать себя и свои эмоции, в отличие от Параза. Лейтенант готов жрать землю, чтобы устроить из Шлангенхёле Ад. — Я не собираюсь устраивать из Шлангенхёле Ад, всего-то кошмар. Фон Майер запер комнату и передал ключ. — Мой личный водитель тоже поселится в этом блоке? — Да. Ваш помощник? — фон Майер невольно посмотрел на правую руку и ногу. — Он слушается меня. — Поселите его в соседней комнате, она свободна. Вам будет удобно. Из комнаты прямо по коридору вышел небольшого роста и крепкого телосложения офицер. — Лейтенант! — крикнул фон Майер. — Подойди. Форма небрежная, помятая, воротничок рубашки грязный. От парня веяло неприятностью. — Хайль Гитлер, — лейтенант поприветствовал скорее фон Майера, чем меня. Я кивнул в ответ. — Параз, штандартенфюрер СС Мориц. Новый комендант. — Герр комендант, — лейтенант отдал мне честь. — Ему нужна твоя помощь, Параз, и не вздумай брать бразды правления в свои руки! — фон Майер пригрозил пальцем. — Научи его, помоги, а дальше герр комендант справится сам. Выполняй указания и никакой самодеятельности. Ты понял? — Так точно. Параз — мерзкий, скользкий тип. Маленькие выпученные голубые глаза, пухлые губы, крючковатый нос, большая родинка на шее, выбритые виски и светлые, почти белые волосы. Гортанный скрипучий голос разбивал барабанные перепонки на мелкие осколки. — Я провожу Вас, фон Майер, — я кивнул ему, давая понять, что с Паразом пока говорить не о чем. — Расписание поездов в кабинете. Сегодня ничего не планируется, — фон Майер не шёл, а бежал, задыхаясь, к ожидающему водителю. — Штандартенфюрер, — я положил на плечо больную руку, останавливая, — чем будете заниматься? — Надеюсь, сидеть где-нибудь в штабе. — Променяете идеальную службу на тухлый штаб? — Да, — спокойный ответ. — О моём назначении здесь кто-нибудь знает? — Параз и некоторые офицеры, входящие в его круг общения. Солдаты, охранники и заключённые о Вас понятия не имеют. — Последний вопрос: на кухне подают сладкое? — Конфеты, шоколадки, печенье и булочки. У нас прекрасная кухарка Ингрид. На её кухне можно найти что угодно. Ингрид не отпустит Вас голодным. Следите за фигурой, герр комендант, — он похлопал меня по животу. В глазах фон Майера печаль, усталость и облегчение. Наконец-то, он покинул свой пост. — Пожалуйста, герр Мориц, не делайте из Шлангенхёле вторую Треблинку. Мы в Германии. Ужас творится в Польше, но не у нас дома. — Я Вас услышал, штандартенфюрер. Водитель открыл дверцу, фон Майеру сел на пассажирское сиденье, вздохнув с облегчением. Я остался один в Шлангенхёле. Мартин. Сержант курил возле административного здания с моим чемоданом. Кюбельвагена не было рядом. Мартин заметил меня и бросил сигарету. — Штандартенфюрер, — отдал честь. Я хмуро посмотрел на него сверху вниз. — Простите, герр Бруно. — Ты куришь? — Так точно. — Почему по дороге не сказал? — К слову не пришлось. — Четыре часа терпел? — я закурил. — Так точно. Мне не сложно. Я привык. — Я отвлёк тебя от занятия? — я кивнул на валявшуюся на земле сигарету. — Кури, когда захочешь, и не спрашивай у меня разрешения. — Так точно, — Мартин достал помятую пачку сигарет. — Как тебе? — я указал на впереди стоящие бараки и крематории. — Не слишком ли для девятнадцатилетнего? — Я знал, куда мы едем, герр Бруно. Был морально готов. — К чему? К ужасу? — Я — Ваш водитель. — И помощник. — Заставите меня загонять евреев в газовую камеру? — А ты согласишься? — У меня нет выбора. Вы — мой начальник. Я выполняю Ваши приказы. — Успокойся. Мартин, ты не притронешься здесь ни к чему. Не зайдёшь ни в крематорий, ни в газовую камеру. Обещаю. Ты — мои руки и ноги, а свою голову я держу на плечах. Понял? — Так точно. — Слушаешься только меня. Здесь найдутся люди, я уверен, которые не прочь над тобой подшутить и заставить быть наравне с солдатами. Не смей потакать им! — Понял, герр Бруно. Я выполняю только Ваши приказы. Мы докурили, Мартин взял мой чемодан. — В административном блоке нам выделили комнаты. Ты живёшь рядом со мной. — Прям в отдельной комнате? — Да. Мне нужно, чтобы ты был под рукой на случай… Из блока вышел офицер и солдат. Я узнал Параза. — На случай чего? — спросил Мартин. — Лейтенант? — Герр комендант! — Параз поспешно подошёл к нам. — Ваш солдат? — я кивнул на молодого парня, смирно стоящего на ступеньках. — Так точно. — Пусть проводит моего водителя к комнате коменданта, — я отдал ключ Мартину, — и заодно заселит его в соседнюю. Параз с презрением оглядел Мартина. — Лейтенант, что-то не так? — А? Никак нет! Как тебя зовут, сержант? — Мар… — Его зовут Мартин, — я перебил его. — Параз, он выполняет мои приказы. Если с ним что-нибудь случится, или ты со своими подопечными как-то не так хотя бы посмотришь в его сторону, именно ты, Параз, займёшь место Мартина. Я тебе ой как не завидую. Мартин опустил голову, у Параза выступила испарина на лбу. — Так точно, герр комендант! — стук каблуков сапог. — Ширн! Сюда быстро! — со ступенек пулей спустился солдат и вытянулся рядом с Паразом. — Немедленно проведи сержанта Мартина в комнату коменданта и выдай ключ от соседней. — Так точно! — пропищал Ширн. — Поставь мой чемодан в комнату, — прошептал Мартину на ухо, — я приду через пятнадцать минут. Жди на улице. — Слушаюсь, штандартенфюрер. Ширн повёл Мартина в административный блок. — Куда-то спешишь, Параз? — На осмотр бараков, герр комендант. У Вас поручения? — Покажи мне перрон. Железная дорога проходила за лагерем. Нам пришлось выйти с огороженной территории. Через ворота без вывески будущие заключённые попадали в Шлангенхёле. Фабрика смерти — название, не относящееся к действительности. На перроне охрана и смотровые вышки, за железными путями небольшая возвышенность, за ней — лес. В воздухе запах вагонов и клёна. — В полдень приезжает поезд, — услышал я за спиной голос Параза. — Из лагеря выходит Надель, охрана провожает пассажиров на селекцию. Сначала быстрый осмотр, затем солдаты отводят заключённых на территорию лагеря. Надель отбирает, кого и куда отправлять, а далее… — Поезда приходят каждый день? — я смотрел на возвышенность. — Приходили раньше, — голос заскрипел, — но фон Майер отказался от этого расписания. В последнее время он стал… чересчур впечатлительным. Заключённых мало, циклон Б практически не используем, печи и вовсе забросили прочищать. Ведь… извините, герр комендант. — За что? — Я приехал сюда три года назад, чтобы уничтожать еврейский скот, а что получил? Фон Майер трусливо сбежал, меня не поставили комендантом. Были бы возможность и развязанные руки, я бы превратил Шлангенхёле в самый ужасный концлагерь Германии. — Я виноват, что тебя не повысили? — Никак нет. Что Вы?! — Параз очень зол и расстроен. — Я не хочу здесь быть, герр комендант. Это не лагерь, а отдых. Евреи не работают, не умирают. Живут и жрут наш хлеб. Я подал прошение на перевод в Аушвиц. Вам хватит двух недель, чтобы освоиться? Тут есть толковые офицеры, Вы найдёте себе достойного заместителя. — Заправь рубашку и поправь мундир, Параз, а лучше простирай форму и не появляйся у меня перед глазами в неподобающем виде. — Извините, — он заправлял грязную рубашку в такие же грязные брюки. — Я отдам форму в прачечную. — Нет. Ты её постираешь. Форма — это твоё лицо. Лицо же ты сам умываешь? — Так точно! — Значит, хочешь в Аушвиц? — Да. — Почему? Чтобы убивать евреев? — Так точно. — И только? — А для чего ещё нужны концлагеря? Фюрер придумал их для убийств. — Лагеря придумали очень давно и предназначались они для содержания политических заключённых, своего рода тюрьма. После служили изоляцией евреев от немецкой расы. И вот теперь это фабрики смерти. Параз, назови точное число заключённых Шлангенхёле. — Семь тысяч триста шестьдесят один. — За четыре дня всех уничтожим. — Банок с гранулами не хватит, печи сломаются после сожжения первой тысячи. — За две недели переоборудуй газовые камеры. Зачем лагерю баня? Три бани и три камеры. — Не понял, герр комендант. — Только мы будем знать, что бани — газовые камеры. Несколько групп заключённых войдёт под предлогом помыться и не выйдет. Снесите имеющиеся камеры и постройте новые рядом с крематориями, чтобы было легче переносить трупы. Переложите печи, нам нужна бóльшая мощность и бóльшая вместительность муфелей. Нерационально сжигать по одному трупу. На складе есть подвальное помещение? — Так точно. — Подвал — четвёртая газовая камера. Переоборудуйте его под общий душ. После селекции отправляешь группу в подвал и душишь циклоном Б. Построй больше бараков. В каждом откармливай одного заключённого, не жалей пищи. — Зачем? — в голосе Параза непонимание и сомнение. — Жир, лейтенант. Много жира. Надель проведёт вторую селекцию для узников. Женщин — в прачечную и на кухню, мужчин — на тяжёлую работу, детей — на опыление сельскохозяйственных полей. На одного заключённого буханка хлеба на неделю, этого достаточно. У Зондеркоманды нет привилегий, их работа — убирать за начальством. Проверь оснащение лазарета. У Наделя в обязательном порядке должны быть лекарства, чтобы вылечить администрацию и замучить заключённых. — Две недели? Это всё нужно сделать за две недели? — Что смущает? — Рук не хватит, герр комендант. — Переложить три кирпичные бани? Семи тысяч заключённых не хватит? — Половина старики и женщин. — Убить. — Тогда точно… — Что в таком случае нужно делать, Параз?! — я повернулся в профиль и посмотрел на растерянного лейтенанта единственным глазом. — Каждый день на перрон будет приходить эшелон пассажиров. В девять утра. В девять, а не в полдень! — Завтрак в десять… Я тяжело вздохнул: — Перенеси на одиннадцать. Который час? — Семь вечера, герр комендант. — Ужин? — Так точно. Я весь день ничего не ел, утром выпил пару стопок шнапса. — Ты понял объём работы на две недели до твоего отъезда в Аушвиц? — Так точно. А… Вы меня отпускаете? Стоя спиной к лейтенанту, я снял маску. В закрытом рту ветер. — Я не держу тебя, Параз, — повернулся к нему лицом. Параз округлил выпученные глаза. Моё лицо вызывало дикий ужас. — Боишься меня, лейтенант? — Никак… н-н-нет, — в горло упал камень. — Переоборудуй Шлангенхёле и катись в свой Аушвиц. Ты мне не нужен. Думаешь, не справлюсь без тебя? У меня богатая фантазия и сломанная психика. Что чувствуешь? — Ни… — он нервно замотал головой, — ничего… — Не ври. Мы оба знаем, что страх завладел твоим телом. У тебя волосы на руках встали дыбом, мурашки побежали по спине. Горло пересохло, поэтому заикаешься. Я знаю людей, Параз. Я знаю, что страх победит. Власть — это ничто, по сравнению с кошмаром, который я устрою. Езжай в Аушвиц и помни, что никогда не станешь заместителем коменданта. Герр Хёсс со своими подопечными сотворил Ад на земле. Я сотворю кошмар. Любой побоится ступить на германские земли, зная, что за лесом и железной дорогой существует Шлангенхёле. Ты мне не нужен, Параз. Здесь люди не будут кричать от боли, они будут молчать из-за страха. Я создам Аушвиц 2. Создам настоящую фабрику смерти. Белые волосы лейтенанта стали белее соли. Под голубыми глазами от волнения появились чёрные круги. Параз не поедет в Аушвиц. Зачем ехать туда, где никогда не будет так, как здесь? — Через час собери полный состав Шлангенхёле здесь, у железной дороги. Заключённых и администрацию. Ты понял меня? — Слушаюсь, герр комендант! — Иди ужинать, съешь чего-нибудь сладкое. Параз отдал честь и удалился на территорию лагеря. Я обернулся на возвышенность и надел маску. Мне есть что сказать. Рано показывать истинное лицо. В запасе час времени. Мартин курил у административного блока. — Извини, задержался. — Я успел обжиться в комнате, герр Бруно. — Везёт. Я сделаю это через пару часов. Как тебе комната? — Не такая, как у меня дома в Мюнхене, но концентрационный лагерь — это последнее место на земле, чтобы жаловаться. — Знал, что по расписанию ужин? — Ужин? — Мартин схватился за живот. — Живот бурлит пару часов! Я бы не отказался от крошки хлеба. — Пойдём поищем столовую. По дороге докуришь. Я тоже есть хочу. Заключённые бродили по песку, держа в руках хлеб. Старики отвратительно чавкали беззубыми ртами. Завтра будет всё иначе. — Проходим, мальчики и девочки, не стесняемся! Я для кого готовлю?! — за прилавком полная женщина с копной светлых кудрей под шапочкой. — Это должно быть Ингрид. — Вылитая моя мама! Офицеры, солдаты и молоденькие медсёстры обратили внимание на вошедших мужчин и встали при виде штандартенфюрера. — Возьму поднос, — шепнул на ухо Мартин. — Вам взять? — Не против одного подноса? Я буду чай и что-нибудь по мелочи. — Хорошо, как скажете. Я снял фуражку и попросил жестом сесть присутствующих. Грузной походкой и стуча тростью, подошёл к прилавку. — Привет, — поздоровался с кухаркой. — Штандартенфюрер! — она замерла с половником в руке. — Тебя зовут Ингрид, верно? — Так точно! — Герр Мориц, — я протянул ей левую руку. Ингрид, вытерев свою полотенцем, пожала в ответ. — Очень приятно. Я Вас раньше здесь не видела. — Я новенький. Надеюсь, надолго. Кроме Параза, меня никто не зал в лагере. Рано раскрывать себя настоящего. — Добро пожаловать в Шлангенхёле. — Спасибо, — я улыбнулся и смутился. — Я готов, — Мартин поставил на поднос два стакана чая с прилавка. Я посмотрел на три тарелки и четыре куска хлеба: — Не лопнешь? — Штандартенфюрер, я не завтракал, а скоро спать ложиться. — Правильно, сержант, — похвалила его Ингрид, — молоденькому нужно есть. Вам, штандартенфюрер, тоже. Не беспокойтесь, — она перевалилась через прилавок, — Вы в надёжных руках. — Мартин, займи столик по близости и возьми трость, — я повесил ему на запястье трость. — Слушаюсь. Я тихо спросил у Ингрид: — У тебя есть что-нибудь сладкое? — Булочки хотите? Со сгущёнкой. Сама тесто лепила. — Покажи. Ингрид достала поднос только что испечённых булок с блестящей сахарной корочкой. — Беру две, — я громко сглотнул. — А чего две? Давайте три? — Нет-нет. Достаточно. Ингрид поставила на стеклянную полку тарелку с двумя булками: — Горячее будете? Одним сладким не наедитесь. — Картошка с мясом? — С подливкой и овощной салат. — Отложишь мне? Я попозже заберу. Вечером съем. — Салат до позднего вечера не дотянет. Лучше свежим есть. — Не страшно. Я съем всё, — если это не каши, от внешнего вида которых меня выворачивало. — Отложи порцию. Пришлю Мартина. — Слушаюсь, штандартенфюрер. Сержант — Ваш личный помощник? — Ингрид выставила на стеклянную полку стакан с горячим чаем. — Мои руки и ноги. С тарелкой я направился к столику. Мартин подскочил с места. — Зачем поднялся? — Помочь? — спросил с набитым ртом. — Сядь и ешь. Успокойся. Я забрал чай с прилавка и присоединился к Мартину. — Они все смотрят на нас, точнее, на Вас. — Тебя это смущает? — Не люблю, когда столько глаз приковано ко мне. — Они же на меня смотрят, а не на тебя, — я откусил булку, сгущёнка потекла по подбородку. — Вы, и когда едите, не снимаете маску? — Я вообще её не ношу, — отпил чай. — Пришлось надеть, чтобы не спугнуть тебя. — Меня? — Ты первый, кто меня увидел в форме. — А что с Вами? Мартин покончил с порцией мяса и принялся за салат. Везёт же ему. На войне я ел один раз в несколько дней, а о мясе и картошкой и не мечтал. — За столом неприятно говорить о таких вещах. Я испорчу тебе аппетит. — Да ладно Вам. Я — Ваш помощник, хоть какую-то часть о Вас мне положено знать? — Я родился в Циттау в 1893-м, — из-за отсутствия многих зубов с правой стороны приходилось долго жевать на левой. — В 14-м пошёл на войну, вернулся в 18-м. Не застал окончание войны на линии фронта, она закончилась для меня в 17-м. — Где служили? — Всю Германскую Империю объездил с пулемётом за спиной. — Столько наград, — Мартин засмотрелся на мундир. — В основном за раны, не за подвиг. — Вы совершили подвиг? — Обо мне в газетах печатали. — Извините, не читал. — И славно. Не люблю вспоминать. — Хорошо. Я понял. Мартин — худенький парень. Куда влезало столько еды? Я доел булки и допил чай. — Планирую собрать лагерь. Сообщу, что теперь я — комендант. — Хорошо, — Мартин кивнул. — В том-то и дело. Не принимай близко к сердцу мои слова. Они тебя не касаются. — Герр Бруно, я понимаю, в каком мы месте. — Не передумал? — Насчёт чего? — Я тебя не держу. Ты молодой. Не хочу губить твою жизнь. — Герр Бруно, у меня приказ сопровождать Вас. Я лучше буду изгнан с позором из Шлангенхёле, чем уйду от коменданта. — Ты — хороший парень, Мартин. Ну, — я кивнул на пустые тарелки, — как стряпня Ингрид? — Потрясающая! У меня мама вкусно готовит, но эта женщина, — он показал пальцем на блондинку за прилавком, — Богиня в кулинарии! — Фон Майер, бывший комендант, предупредил меня, что я могу потолстеть, но кажется, из нас двоих потолстеешь ты, и виноват в этом будешь только ты, а не кухарка. — Не беспокойтесь, не потолстею. — А как же! Утренние кроссы не бегаешь, полосу препятствий с оружием наперевес не проходишь. Просиживаешь задницу в машине. У тебя хоть пистолет есть? — Обижаете, герр Бруно, — привстав, Мартин продемонстрировал кобуру на поясе, которую я заметил ещё в Дрездене. — Вы в надёжных руках. — Буду иметь в виду, но запомни, утренние кроссы на тебе. — А Вы за компанию? — Увы, компаньон из меня так себе. Мне, конечно, говорили, что я смогу бегать на протезе, но не срослось. — Протез? — смущённо переспросил Мартин. — Я для красоты с тростью хожу? У меня нет правой ноги по колено. — Я не знал, честно. Решил, что просто нога болит. В том-то и дело, что нога болела. — Будешь проходить полосу препятствий со мной на руках. Накачаем тебе и ноги, и руки. Точно не потолстеешь. Мартин не потолстеет. От запаха сожжённых евреев выворачивает наизнанку. — Слушаюсь! — он отдал честь. — Ты всё съел? — Так точно. — Отнесём посуду на мойку и пойдём покурим. Мартин поставил мои тарелку со стаканом себе на поднос и протянул трость. Без Мартина я долго не протяну в Шлангенхёле.