ОАЗИС. АКТ II. СИМФОНИЯ ПЕЧАЛЬНЫХ ПЕСЕН

СУТЬ КОНЦЛАГЕРЕЙ

В 7:55 я стоял на перроне. — Общий сбор. — Слушаюсь. Параз отдал приказ, по громкоговорителю передали, чтобы все в Шлангенхёле собрались в центре лагеря и отправились на перрон. В 7:58 толпы людей в военной форме и полосатой робе вышли из ворот без вывески. Восемь квадратов выстроилось на траве перед железными путями. Мартин сбоку от Ингрид. Нашёл мамочку. Более семи тысяч заключённых и сто пятьдесят представителей немецкой администрации. Рядом с офицерами доктор Надель с группой девушек в белых халатах. Я положил маску на траву. Я стоял в профиль, поэтому лагерь не видел правую сторону лица. В 7:59 ко мне подошёл лейтенант Параз: — Штандартенфюрер, Шлангенхёле в полном составе. — Иди ко всем. Параз быстрым шагом вернулся на перрон. В 8:00 я повернулся в анфас к железнодорожным путям. Передо мной жалкие души Шлангенхёле. Чтобы тебя услышали, микрофон не нужен. — Меня зовут штандартенфюрер СС Мориц! С сегодняшнего дня я — комендант концентрационного лагеря Шлангенхёле! Более четырнадцати тысяч глаз приковано на возвышенность. Слыша громкий голос и не видя изуродованного лица, люди ждали перемен. Я не комендант фон Майер. Лагерь не понимал, в чьи руки попал. — С завтрашнего дня вы все живёте иначе! У вас у всех новое расписание. Никакого отдыха! Только работа! Никакого уклонения! Только непрекращающийся рабский труд! Все в полосатой робе будут работать! Мужчина! Женщина! Ребёнок! Еврей! Поляк! Русский! Цыган! Гомосексуалист! Лесбиянка! Все! Вы не носите военную форму! Вы не носите обычную одежду! Вы носите полосатую робу и работаете! Ни один в полосатой робе не покинет пределы Шлангенхёле! Вас привезли сюда, и вы останетесь здесь навсегда. Они опустили головы. Им страшно. Завтра их жизнь навсегда изменится. Маленькие дети на руках женщин заплакали. — Никаких криков! Никаких слёз! Вы будете говорить и плакать тогда, когда я вам разрешу! В Шлангенхёле будет царствовать тишина! Вы не чихнёте без моего разрешения! Вы думали, что концентрационные лагеря построили для того, чтобы изолировать вас от арийской нации?! За многие годы вы проникли глубоко в наши души! Мы освободимся от вас! Мужчины с длинными чёрными бородами. Женщины: кто с обритой головой, кто с распущенными грязными волосами. Они несли грязь и вонь. Крысы. Бактерии. Вирус. Свиньи. Отбросы. Чума. — С сегодняшнего дня я — комендант Шлангенхёле! Запомните этот день! День, когда в Шлангенхёле появился Змей! Завтра наступит новый день! Я вытянул вперёд правую руку. Администрация ответила на приветствие. Параз отдал приказ: «Отбой». Сегодня лагерь уснёт рано. Перрон медленно пустел. Заключённые краем глаза смотрели на меня, не поднимая голов. Они услышали меня. Я поднял маску. Моё лицо раскрыто, в маске нет необходимости, но выкидывать жалко. Подарок же. Через пару минут на перроне остались сержант и лейтенант. Ко мне направился Параз. — Герр комендант? — Иди стирать форму, Параз. Чтобы завтра она была сухой и выглаженной. — Слушаюсь! — Подъём в семь утра. Надель проводит селекцию. Слабых мужчин отправляешь на разбор газовых камер и бани. Сил хватит держать в руках молоты и кирки. Крепкие и здоровые мужчины закладывают новые постройки. Завтра посмотрю бараки. Узники слишком много времени проводят там. У них кровати стоят? — Никак нет. Деревянные койки. — С матрасами? — Никак нет. — Разрешено заходить в бараки после команды «Отбой». — Так точно. — В ближайшую неделю без поездов. Готовимся. — Неделю? Уже неделю, а не две? — Не беспокойся, Параз, — я повернулся к нему изуродованной частью лица, — я высосу из тебя все соки до отъезда. — Герр комендант, я не хочу уезжать в Аушвиц. — Вот как? Почему? Он поправил мундир: — Хочу увидеть кошмар в Шлангенхёле. — Иди спать, лейтенант. Завтра поговорим. Параза у железных рельсов заменил Мартин. — Вам помочь? — Нет, спасибо, — я сильнее захромал. Трость скрипела, голова раскалывалась. — Мне тоже идти спать? — он сопровождал меня к административному блоку. — Я тебе ни мать, ни отец. Делай что хочешь. Сегодня ты мне больше не нужен. Поручений нет. — А… а завтра? — Посмотрим. Пока без конкретики. В бараках заключённых горел свет, охранники закрывали двери на засовы. — Ой, я же забыл, — Мартин достал ключ из кармана брюк. — От Вашей комнаты. Перед тем, как открыть дверь, я заметил в конце коридора у дальней комнаты высокую худую женщину. — Вроде бы, там живёт Параз, — шепнул Мартин. Через пару секунд лейтенант открыл комнату и впустил черноволосую женщину. — Спокойной ночи! — глаза Паразита блестели в свете лампочки, острая улыбка отрезала нижнюю часть лица. — Видимо, кое-кто не собирается пока ложиться спать. — Держись от него подальше, Мартин. Он покажет себя, будь уверен. — Так точно, герр Бруно. Я открыл комнату, но не пригласил Мартина. — Спокойной ночи. Если что, зовите. — Спокойной ночи, Мартин. Я положил маску с фуражкой на стол, снял мундир и расслабил галстук. Слишком много событий для одного дня. Я очень устал. Долго ходил, много сидел. Тело отвыкло от нагрузок. На столе графин с водой и пустой стакан. Горло пересохло после речи перед перроном. Чего-нибудь покрепче бы… В ящике я нашёл полупустую бутылку шнапса. Голова болела. Я потёр виски, но боль не ушла. Взял ли я таблетки? Я принялся разбирать чемодан на кровати. Пузырёк затерялся среди майек. Я выпил таблетку, но она не поможет. Одежда заняла мало места в шкафу. На часах 8:38. За работу. Фон Майер, наверное, забыл разобрать стол. Тетради со списками, карандаши, отдельные листочки с пометками, книги, руководства по эксплуатации. Нет желания читать. Хотелось курить. Железный подстаканник сойдёт за пепельницу, завтра попрошу нормальную. Из висящего на спинке стула мундира я достал пачку с зажигалкой и закурил. На столе пустые тетрадные листы, в левой руке карандаш. Лучше записать мысли, иначе забуду из-за головной боли. На пятом глотке шнапса в комнату постучались. На часах 9:57. — Это Мартин, штандартенфюрер. — Войди. На пороге сержант в расстёгнутой куртке и с тарелками: — Каюсь, после отбоя я наведался к Ингрид на кухню. Она передала Вам это. Я и забыл про ужин. Мартин поставил на стол две тарелки. Овощи были свежими. Вероятно, Ингрид не решилась или побоялась дать коменданту испорченную порцию. Пока неизвестно. Уважение от Ингрид получено. — Пить будешь? — Пить? Я вообще… — Не пил никогда? — Было пару раз, — Мартин закрыл за собой дверь. Я налил немного шнапса. — Голова будет болеть утром, — он неуверенно взял протянутый стакан. — Не страшно. У меня есть таблетки. Мартин сел на пол, прислонившись спиной к дверце шкафа. — Да-а, — выдохнул я, — а второго стула в комнате нет. — У меня привычка сидеть на полу. — Чем на этот раз тебя накормила Ингрид? — я съел пару кусочков мяса и вилку картошки. В лагере потрясающая еда. — Бутербродами, — он смутился. Я протянул ему тарелку с салатом: — Закусывай, а то опьяняешь после первого глотка. — Нет, герр Бруно, это Ваша еда. — Это приказ, сержант. — Слушаюсь, — Мартин поставил тарелку рядом с собой. — Почему с тобой так нужно разговаривать? — Как? — Приказами. По-человечески не понимаешь. — Вы — мой начальник. Помощник не отнимает еду у начальника. Я пристально посмотрел на него и кивнул на стакан. — Ну, — он набрал в лёгкие побольше воздуха, — добро пожаловать в новый дом. Пить явно не умел. Поморщился и сразу закусил четвертинкой помидора. — Не страшен ли тебе новый дом? — Конечно страшен, но кто-то же должен это делать. — Я напугал тебя? — Чем? — Мартин передал пустой стакан, чтобы я наполнил его. — Словами, внешним видом. Мартин смотрел на дыру над правой щекой: — Не знаю, что я ожидал увидеть под маской. Признаюсь, было не по себе, когда я подошёл к Вам у перрона, но сейчас не страшно. Простите, если разглядываю. Это невольно. — Привыкнешь. Я тоже долго привыкал, — я закусил шнапс последним кусочком мяса. — Я слышал стоны и женские крики из комнаты Параза. Жж дрожь пробежала по телу. Что он с ней делает? — А то не знаешь, чем занимаются мужчина и женщина в комнате, — я передал наполненный стакан. — Да в том-то и дело, что знаю, но явно не этим. Параз как будто убивает её. — Тебе-то что до них? — Жалко её. Низкий для мужчины поступок. Да, она — еврейка, но всё же. Я бы не лёг в одну кровать с жидовской девчонкой. — Сам себе противоречишь. Тебе и жалко, и в то же время не жалко. — Мне жаль её как девушку, но как еврейку — нет. — У мужчин свои потребности, Мартин. Вырастешь — поймёшь. Параз испытывает два удовольствия в одном: удовлетворение от женского тела и удовлетворение от насилия. — И Вы одобряете? — Я не поступлю так. Для меня, как для немца, это низко, а ты поступай, как захочешь. — Нет. Не хочу так. Еврейки грязные и вонючие. — Медсёстры, молодые девушки. Твоего возраста. Присмотрись к ним. — Да ну их! Вот Ингрид… идеальная. — Любишь постарше? — я улыбнулся. — Она тебе в матери годится. — Возраст — это же не главное, герр Бруно. Главное, чтобы готовила вкуснее мамы. — Надеюсь, твоя мама этого никогда не услышит. — А Вас кто-нибудь ждёт дома? Я пережёвывал мясо и замер. — Нет, Мартин. — У меня есть девушка в Мюнхене, — задумчиво произнёс, — но мы не будем вместе. — Почему? Неужели Ингрид покорила твоё сердце? — Из лагеря я вернусь другим человеком. Она не примет меня другим. Лаура поступила бы так же. — Мартин, скажи, ты заранее знал, что везёшь меня в концлагерь? — Да, — он вертел в руках пустой стакан. — Мне сказали приехать в Дрезден за офицером. Предупредили, что гауптштурмфюрер отличается внешне и… внутренне от других военных. Я не знал, как он выглядит и какой у него характер. Меня поставили к Вам, потому что я — обычный парень из Мюнхена. Мне всё равно, кого возить, если честно. Тот гауптштурмфюрер, что передал чемодан с вещами, сказал, чтобы я не рассматривал Вас. Я сразу понял, что с Вами что-то не то, а потом офицер назвал место службы. Я подумал, простого человека не назначат комендантом лагеря. — Тебя просили только меня отвезти? — Нет. Сопровождать. Мне сказали, что из-за физических особенностей Вам требуется постоянная помощь. Дальше Вы знаете, как всё произошло. — Называй вещи своими именами. — Да, — помедлил Мартин, — мне сообщили, что Вы — калека. Я откинулся на спинку стула: — Почти двадцать пять лет я несу на себе клеймо. Все считают меня калекой, уродом, недочеловеком. — Но Ваши особенности говорят и о другом. Вы — сильный человек, раз пережили тот момент, когда Вам нанесли раны, и не прячетесь за ними. Ваша речь перед железной дорогой… — Она была ужасной. — Вы напугали всех. Я видел слезящиеся глаза узников. Мне самому стало жутко, ведь до этого я видел Вас совсем другим. Да и сейчас Вы не тот человек, как у перрона. — Знаешь, в чём сила страха? В правде. Каждый боится услышать правду. Я не сказал заключённым, что они умрут, но они поняли, чего я добиваюсь от лагеря. — В этом и суть концлагерей. Здесь должны умирать заключённые. Мартин доел салат и забрал мою пустую тарелку. Мы пожелали друг другу спокойной ночи, и я остался один. В бутылке было немного шнапса. Голова не проходила. Полчаса я записывал мысли по перестройке Шлангенхёле. В голове зазвенел металлический осколок. Я разделся и поставил протез возле кровати. Вторая таблетка. Я не засну, а утром вставать в семь часов. Ночью доносились женские крики. Так кричали не от удовольствия, а от страданий. Параз — ублюдок, но без него мне пока не справиться. Через неделю лейтенант построил новые бани, а ещё через неделю крематории были готовы работать на полную мощность. Шлангенхёле превратилось в фабрику смерти. Пока визуально. Оставалось дело за малым. — Они знают, куда прибывают, — я стоял под железной вывеской у входа. — Через две минуты прибытие, — Параз сверился с наручными часами. — Где Надель? — Идёт. — Всем доброе утро! — поздоровался подошедший доктор. — Пару секунд, беглый осмотр, три группы. Повтори. — Первая группа: работоспособные — здоровые мужчины, женщины, подростки. Вторая группа: дети, карлики, близнецы. Третья группа: старики, инвалиды, женщины с маленькими детьми, больные и слабые мужчины. Поезд приближался. Пятьдесят охранников вышло на перрон. — Печи разожгли? — Так точно, — ответил Параз. — За два часа сжечь третью группу. Выполнять. — Слушаюсь! — Параз отдал честь. Я отправился в кабинет ждать окончания селекции. Две таблетки от головной боли. Через сорок минут постучался Параз: — Прибыло тысяча семьсот тридцать пять заключённых. Из них четыреста девяносто один попали в третью группу. Остальным выдали полосатую робу, — он кинул на стол списки. — Данные о первой и второй группах. Не просту их имена. Зачем, если каждый получил на куртку нашивку с номером? Я убрал списки в нижний ящик. — Третья группа готова к приёму бани. — По сто шестьдесят человек на одну баню. Всех раздеть и выдать полотенце с мылом. — Каждому? — А для чего мы столько заказали мыла и полотенец? — Мне назначить солдат, высыпающих циклон Б? — Одного. Будем я, ты и твой солдат. Ровно в десять на головы моющихся посыплются гранулы. Вопросы? — Никак нет. Я не носил маску. Все в лагере знали меня в лицо — кроме прибывших, однако и они меня запомнят. В 9:45 я шёл к бане №1. У Параза баня №2, фельдфебель направлялся к бане №3. Возле газовых камер группы из ста шестидесяти заключённых. У склада куча чемоданов. Прибывшим пообещали, что после дезинфекции они заберут свои вещи. Чем ближе я подходил к постройке, тем больше людей обращало на меня внимание. — Заходите и раздевайтесь. Одежду оставьте в предбаннике. Охранник скажет, что вам делать. Знающие немецкий кивали. Я старался говорить негромко и спокойно, чтобы расположить к себе доверие. Специально для газовых камер были пристроены лестницы, ведущие на чердак. Они располагались сзади, поэтому заключённые видели только, как я заходил за угол. Как я ненавидел лестницы, но другого выхода нет. Я слышал, как внизу охранник велел пройти за железную дверь. Грудные дети плакали. Охранник закрыл дверь, когда в небольшой комнате собрались голые заключённые. Я выключил свет на первом этаже и приставил трость к стене. Надевать противогаз одной рукой трудно, процесс занимал много времени. Внизу говорили на польском, иврите и немецком. Они ждали, когда сверху польётся вода. Кто-то натирал тело мылом, кто-то боялся темноты. Я открыл банку с циклоном Б. Противогаз защищал от поражённого воздуха, толстые перчатки — от воздействия яда на кожу. Я подошёл к кирпичной трубе, соединяющей первый этаж с чердаком, и открыл крышку люка. Свет, проникающий в окно за спиной, падал на лица заключённых. Левой рукой я поднял банку, а правой помог высыпать содержимое. Гранулы, словно песок, падали во тьму. Я закрыл люк и услышал крики с плачем. Полупустая банка и противогаз на медицинском столике. Я смотрел в окно и считал секунды. Пятьсот девяносто четыре. Тишина. Удушение — самый эффективный и подходящий метод массового бескровного истребления людей. Спускаясь по лестнице на улицу, я заприметил встречающего Параза. — Через пять минут охранники начнут перетаскивать трупы в крематории. — Горючего хватит? — Так точно. — Пускай этим займётся Зондеркоманда. Евреев убирают евреи. — Возможны остатки газа. Зондеркоманде не положены противогазы. — И что? Боишься, и они задохнутся? — Э-м… — Наденут тряпочки на лица, если переживаешь за них! — Слушаюсь! — Канада 1 разбирает чемоданы, Канада 2 обыскивает вещи в предбаннике. Золото и драгоценности в Берлин, одежду в Мюнхен. Несгоревшие зубы и коронки приравнивать к драгоценностям. У колючей проволоки, разделяющей бараки от других построек, несколько детей, женщин и стариков. Они понимали происходящее и мои приказы. — Всем узникам побрить головы, — я смотрел на тех, кто взирал на меня со страхом. — Мужчинам сбрить бороды и пейсы. Завтра утром поезд не уедет обратно пустым. Евреи, Параз, чуждый и опасный элемент. От них остаётся очень много отходов. Мы возьмём самое необходимое: что они отняли у нас. К газовым камерам подходила Зондеркоманда, чтобы закончить утреннюю церемонию. За ними следовала Канада 2. Уборщики — это Зондеркоманда, ищейки — группы Канады. Охранник открыл дверь бани №1, на улицу вырвался неприятный резкий запах, от которого в висках загудело. Уборщики и ищейки заходили с опущенными головами. Я остановил еврея из Канады 1: — Если увижу, что твои карманы не пустые, а наполненные, запихну в рот синие гранулы. Ты меня понял? То, что остаётся от евреев, принадлежит нам — и только нам. — Д-д-да-а, — нервно закивал заключённый, — герр комммендант. Уборщики вынесли первые скрюченные трупы. — В крематорий! — скомандовал я. Евреи — странный народ. Кто-то слишком маленький, кто-то слишком большой. Некоторые чересчур худые, другие заплыли жиром. Проводящий кремацию солдат сложил по трупу в муфели. — У этого одни кости, — я указал на длинного старика во втором муфеле, — будет полдня гореть. Положи к нему пару детей и толстую женщину. — Слушаюсь! Из труб крематориев повалил чёрный дым. Безоблачное небо заволокли души недолюдей. Поначалу сладковатый запах через пару минут превратился в вонь горящей плоти. Мартин завтракал в столовой. Он не обязан присутствовать на конвейере смерти. — Доброе утро, герр комендант! — поздоровалась Ингрид. — Привет, — я подошёл к прилавку. — На завтрак каша. О нет, только не это! — Манная?!.. С комочками?!.. — Очень вкусная, герр комендант! — она выставила на стеклянную полку полную тарелку. — Нет!.. Тошнота подступала, горло сжималось. Завтракающие офицеры отвлеклись от поедания и наблюдали за мной. Решили, я не выдержал утреннего конвейера, но меня тошнило из-за каши. Я каждый день жрал кашу, приготовленную матерью дома в Циттау. — Что такое? — Ингрид застыла с ложкой в руке. — Вам плохо? — Убери… убери, пожалуйста, тарелку от меня, — я закрыл рот ладонью. — Что Вы хотите, герр Мориц? Приготовлю всё, что пожелаете. Я перехотел есть. Дурацкая каша! Дурацкая травма из прошлого! Я залпом выпил полстакана горячего чая. Сахар. Тошнота ушла. Гораздо лучше. — Есть бутерброды? — С сыром. Сделаю и с колбасой, — Ингрид достала деревянную доску и начала нарезать хлебный и колбасный батоны. Со спины подошёл Мартин: — Штандартенфюрер? — Ингрид, возьму второй стакан чая? — Да-да! — Мартин, возьми мне чай и тарелку у Ингрид, — я вытер вспотевшее лицо. — Слушаюсь. Кухарка выставила на полку тарелку с двумя бутербродами и кивнула Мартину. — Ингрид, спасибо, — я забрал полупустой стакан. — Не за что, герр комендант. Она проводила меня взглядом, офицеры и солдаты переключили внимание на завтрак. Я сел за стол, Мартин поставил передо мной тарелку и чая. Сержант не доел свою порцию. От манки исходил мерзкий запах. Меня снова затошнило, поэтому отвернулся. — Простите. Я уберу. Пока Мартин относил тарелку на мойку, я допил чай. Тошнота отступила. — У Вас аллергия? — сержант доедал бутерброд с сыром. — Я терпеть не могу каши. До сорока лет каждое утро жрал их. — На ужин гречка. Я замер, откусывая колбасу: — Твою мать… — Гречку тоже не едите? Я вспомнил, как мать заталкивала гречку, а потом я блевал на обеденный стол. — Тоже, — тяжело ответил. — Я скажу Ингрид, чтобы она готовила Вам отдельно. — За две недели прописался на кухне? — Я помогаю Ингрид. Чищу овощи, рублю мясо, а она учит меня готовить. Вы против? — Нет, совсем нет. Я не хотел, чтобы Мартин видел, как работают газовые камеры и крематории, и, тем более, участвовал в казнях. — Может, Ингрид научит тебя уму-разуму. — Она знает, что нравится мне. — Да ну! — я чуть не поперхнулся. — Ты серьёзно? — Да, — Мартин засмеялся. — Она не сказала «нет». — Она что, сказала «да»? Мартин, она мне ровесница, а я старше твоих родителей! — Да ладно Вам, герр Бруно! Мы просто общаемся с Ингрид. Она сказала, что мне нужно немного подрасти. — Лет до сорока пяти хотя бы, да? — Нет, до двадцати трёх. — И что будет дальше? Увезёшь её в Мюнхен? Познакомишь с родителями? Женишься? — Я пока не думал о будущем. Как бы Вы поступили на моём месте? Я отпил чай и пристально посмотрел на сержанта: — Ты меня видишь, Мартин? — Конечно. — Ты — умный парень и поймёшь, что до такой ситуации я не доведу. — Странно выглядит со стороны, да? — Ты молодой, кровь кипит, отходит вниз от головного мозга, организм требует. Ингрид — взрослая женщина. Она воспринимает тебя как сына, но не любовника. Если у вас что-то получится, я очень удивлюсь, но искренне порадуюсь. — Будете свидетелем на свадьбе? — Ха-ха! — я посмотрел на Ингрид за прилавком. — Надумаете — зовите. — Осталось Вам подыскать видную девушку. Медсёстры тут очень даже ничего. — Я не преследую любовные или романтические цели. — Вам по статусу положено. Знаете, чем известна супруга коменданта Бухенвальда? — Ильза Кох? Нет, такие женщины меня не привлекают. Ильза, жена Карла Коха, известна особенными пристрастиями. Она мучала заключённых наравне с супругом. Её страсть — человеческая кожа. Особняк на территории Бухенвальда обставлен разными предметами роскоши, сделанными из человеческой кожи. — А какие привлекают? — Наверное, не монстры. Женщина должна оставаться женщиной. — С большой грудью, широкими бёдрами и голубыми глазами? — Описываешь Ингрид? — Такие женщины нравятся всем мужчинам. — Но не мне. — А, правда, интересно, какая она: женщина Вашей мечты? — У меня нет мечт. В ней меньше метра шестидесяти, пятьдесят килограммов. Чёрные кудри, как у отца. Чёрные глубокие глаза, как у матери. Тонкие губы. Короткие пальцы с подстриженными ногтями. Размер обуви тридцать третий. Говорит на чистом немецком. В полной темноте едва услышав её голос, я представлю девушку. Я запомнил её такой в далёком 1914-м. Женщина моей мечты — итальянка по имени Лаура Бассо, но в моей памяти она навсегда осталась Коротышкой. По утрам приезжал поезд. В среднем две тысячи недолюдей проходило на территорию Шлангенхёле. Обратно поезд отправлялся с жидовскими отходами. Каждый узник приносил доход после своей смерти. В один вагон помещалось около десяти килограммов золота — именно столько материала оставляли после себя жадные евреи. Как говорил Мартин, люди не понимали, куда едут, поэтому брали с собой всё. Волосы — сырьё для производства ткани, подкладок для формы СС. Ими набивали подушки и матрасы. Хорошие робы и обувь тоже отправляли на поезде в крупные города. Их можно перешить и использовать иначе. Мы отнимем у евреев всё до последнего. Пришла пора чистить печи крематориев. По приказу Параза за высоким забором выкопали ямы и залили водой. — Лейтенант, построй заключённых передо мной. — Всех? — Детей и подростков. — Слушаюсь. Худые, слабые, грязные и вонючие с опущенными головами. Они не мылись и почти не ели. Евреям запрещено производить потомство. — Доброе утро, детишки! — Доброе утро, герр комендант! — хором ответил строй маленьких крыс. — Как спалось? — Хорошо, герр комендант! По моему приказу Параз перестроил блоки. В бараках двухъярусные койки шириной девяносто сантиметров и длиной сто двадцать в три ряда. Более пятидесяти заключённых жило в одном бараке. Для детей вполне нормально, но не для взрослых. — Вы пойдёте удобрять поле. Вы же хотите есть хлеб? Вы же хотите, чтобы добрые немецкие фермеры разрешали вам пользоваться немецкими полями? — Так точно, герр комендант! — Вот и славно! Параз, печи выгрузили? — шёпотом спросил стоящего рядом лейтенанта. — Так точно. Только ямы не засыпали. — И не надо, — я повернулся к солдатам с полными вёдрами. — Отставить! Поставить вёдра на землю! Солдаты выполнили приказ. Я повесил трость на правое запястье и левой рукой взял тяжёлое ведро. Среди подростков и детей я заприметил удивительную девочку. — Как тебя зовут? — Клодетт, — у неё французский акцент. — Сколько лет? — Четырнадцать. Несколько раз я видел Клодетт в лазарете Наделя. Девочка лысая от природы, солдаты её не брили. Кажется, на всё тело безволосое. Во рту мало зубов, губы обветрены в жаркую погоду. — Ты здесь с родителями? — Да. — Что они делают? — Они мертвы. — Держи, — я передал ей ведро и заметил на поверхности мелкие частицы непрогоревших костей. — Теперь это твоё, — отступил от Клодетт и крикнул солдатам: — Поставить вёдра напротив детей! Рядовые и сержанты поставили вёдра с прахом напротив детей. Я почувствовал запах пепла. — Берите вёдра с удобрениями. Солдаты отведут вас на поле. Возвращаетесь в лагерь с пустыми вёдрами. Справитесь? — Так точно, герр комендант! Я кивнул Паразу, тот раздал указания. Дети и подростки в сопровождении военных вышли за пределы лагеря. — Ямы с водой не нужны, лейтенант. В этот раз поле удобрят дети, в следующий, когда в печах будет больше праха, к детишкам присоединятся женщины. Каждый в Шлангенхёле должен работать. — Так точно. Паразит проводил меня взглядом, в котором я прочитал ужас. Везде есть грань, и, кажется, только что я перешёл её, а лейтенант это понял. Я предпочитал брать евреев из Варшавского гетто. Для них приезд в Шлангенхёле означал неминуемую смерть. Свиньи умирали сразу же по прибытию. Жиды из тюрем, немецких и польских городов, перебежчики эксплуатировались по полной. Разумеется, со временем и от них оставались только отходы. Я не следил за списками прибывших и умерших. Вёл счёт. За полгода погибло шестьдесят четыре тысячи узников. Прошло полгода. Начиналась зима. Головные боли усилились. Вряд ли из-за работы. Таблетки давно закончились. От них всё равно не было толку. Дурацкая культя донимала. Нужно срочно менять протез. С каждым днём лучший в мире протез стирался. Прости, Массимо, я так и не научился бегать на деревянной ноге. Меня тошнило неделю. Я просыпался и первым делом шёл в туалет. Я засыпал, но сон прерывался, и я опять шёл в туалет. На одной ноге. Нет времени пристёгивать протез. Утром я блевал желчью, ночью — пищей, которую ел в течение дня. Я устал мучиться. До ужина полчаса. Надель не выходил из лазарета. — Герр комендант, — удивилась медсестра, увидев меня в лазарете, — у доктора пациент. — Очень рад за него, — грубо ответил. Я резко ворвался в смотровой кабинет. Пациент — Клодетт. Надель делал уколы в голову. — Герр комендант? Вы меня напугали! — Ты, — я указал на Клодетт, — иди погуляй! Она выбежала из кабинета в руки медсестры. Я закрыл дверь в кабинет. — Герр комендант, что случилось? Вы плохо выглядите, — Надель убрал посторонние предметы. — У меня… болит… голова, — тяжело говорить из-за пульсации в мозге. — Таблетку… дай… — Болит? А как болит? — Твою мать, Надель! Просто болит! Адски сильно болит! — тошнота подступила к горлу. Я злился от непонимания окружающих. Они не понимали, как тяжело проживать мою жизнь. — Чёртов осколок звенит в башке! — я схватил трость за палку и прибил к стене Наделя. — Дай таблетки… а то забью тростью до смерти! — в подтверждение ударил рукояткой по плечу. Сильно затошнило. Желчь во рту. Я наблевал в трёхлитровую банку на столе Наделя. Перед глазом пелена, пот тёк по шее. Надель усадил меня на стул и предложил стакан воды. Я вылил содержимое на голову. Воротничок рубашки и форма мокрые. Легче не стало. — Такое часто бывает? — Надель рылся в шкафу с таблетками. — Двадцать четыре года. — У Вас осколок в голове? Чем лечитесь? — Ничем. Ничего не помогает. Надель повернулся ко мне с марлей и бутыльком. Трость валялась на полу, фуражка на столе. — Это он? — Надель аккуратно дотронулся до шрама. — Воспаление. Шрам нужно обработать. Возможно, поэтому головные боли. — Голова болит постоянно. Дело не в шраме, а в осколке. Таблетки! Дай! — Я могу предложить морфий, герр комендант, — он посмотрел на бутылёк в руке. — Боль как рукой снимет. Морфий, и боли пройдут. — Нет… я не хочу становиться наркоманом… — Мне нечего Вам предложить, герр комендант. Под страхом люди действуют. — Если ты сейчас не дашь мне что-нибудь от головной боли, кроме морфия, я убью тебя, Надель! — я встал со стула, ноги не слушались. Повело назад — я упал и ударился затылком. Показалось, на секунду потерял сознание. — Боже мой, герр комендант! — завопил склонившийся Надель. Я нащупал трость: — Таблетки! — замахнулся на Наделя, но не попал. — Дай… мне… чёртовы таблетки! — лёг на спину и застонал. Я мало что понимал. Шорох. Надель с ампулой и шприцем. Я на стуле. — Только… не морфий… — Не беспокойтесь, — он расстёгивал мундир, — мне нужно вколоть препарат в вену. Я закатал правый рукав рубашки. Пускай болит место укола на недвижимой руке. Не почувствовал. Не даром Надель носил прозвище «Иголка» из-за фамилии. На фоне его уколов укус комара воспримется адски больным. — Через пару минут препарат подействует. Не наркотик, не переживайте. Боль рассосётся, Вы почувствуете слабость в теле. — Почему раньше не дал? — Я использую его, когда лишаю узников чувств. — Голова не пройдёт? — правая рука безжизненно болталась. Надель заметил на внешней стороне множество вросших в кожу осколков. — Боли подобного характера не проходят, герр комендант. Их притупляют. Помогают либо наркотики, либо препараты, лишающие чувств, в том числе и боли. Если позволите, я обработаю шрам над ухом? — Валяй. Я ничего не чувствую. Надель взял пинцет, спирт, зелёнку и пластыри: — Грязь попала или противогаз натёр. — Может, сразу всё. — Я дам таблетки от головной боли. Принимайте, когда почувствуете себя плохо. Когда совсем будет… как сейчас, спасёт укол. — Не знаю, что бы я без тебя делал, — речь заторможенная. — Вы бледный, пот градом течёт. Я бы сказал, что жар, но Вы холодный. Вам бы обследоваться, герр Мориц, полежать в лазарете. — Нет, Надель, я долго пролежал в госпитале. Прости, не люблю докторов. Надель приклеил пластырь на висок. Озноб. На руках волосы встали дыбом. — Лекарства, — он засунул пластинку с таблетками в карман мундира. — Достаточно одной. — У тебя есть что-то… Дашь спирт с бинтами и мазь от мозолей? — У Вас мозоли? — У меня культя, Надель. Он кивнул на правую ногу: — Плохо? — Протез натирает. — Я не протезист, но кажется, на складе были протезы. Я не надену поношенный еврейский протез, только личное производство синьора Ломбарди. — У меня специализированная нога, рассчитанная на мой вес. Обычный протез не подойдёт. Надель пошарил по полкам шкафа: — Если понадобятся перевязки — зовите, — убрал в карман к таблетками бинты, спирт и мазь. — Я в Шлангенхёле полгода, но не знаю, как тебя зовут. — Клаус. Клаус Надель. Из Лейпцига. — Мой батальон был в Лейпциге. Красивый город, — я раскатал рукав и надел мундир. — Спасибо, Клаус. Я пропустил ужин, остался в комнате. Головная боль вернулась, потому что вернулись чувства. В 7:31 постучали. — Я занят! — Штандартенфюрер, это Мартин. — Я сплю, Мартин! — озлобленный тон выдавал с потрохами. — Штандартенфюрер, Вам плохо? — спросил вошедший Мартин. — Вы не были на ужине. Я на кровати в одних трусах. Лихорадило. Опираясь на здоровую ногу, поддерживал согнутой рукой гудящую голову. — Я не голоден. Спасибо за беспокойство. — Позвать Наделя? — Мартин закрыл за собой дверь. — Я был у него час назад. — Он не помог? Мартин действительно переживал за меня. Я годился ему в отцы. Может, сержанта воспитали так, чтобы он заботился о старших? — Меня нельзя вылечить. Капля пота упала с носа на пол. К горлу подступила тошнота. К завтрашнему дню выплюну лёгкие. Я закрыл рот рукой, а второй показал на душевую: — Ведро… Мартин принёс ведро. Меня вывернуло. Белая желчь и слизь. Мартин опустился на пол. — Обратная сторона моего геройства. Мартин смотрел на протез. Взгляд поднялся выше — на живот и осколки в руке. — Взрыв? — Миномётный обстрел. Он отвернулся. Мартин при знакомстве обмолвился, что его отец служил миномётчиком. — Меня наградили Железным крестом, — я коснулся левой груди, где на мундире висела награда, — за то, что я выжил, а остальные умерли. У меня было два лучших друга. Вместе с первого боя, — я перевёл дыхание, в горле горчило. — Они умерли у меня на глазах. Я ношу, — зажал пальцами жетон на цепочке, — их половинки в нагрудном кармане. Они тоже здесь, в концлагере, со мной. — Я действительно ничего не знаю о войне, — виновато признался Мартин. — И хорошо. Я до сих пор несу на теле память о ней. Мартин смотрел на пластырь над правым ухом. — Осколок в голове, — ответил на непроизнесённый вопрос, — отсюда головные боли, из-за которых меня рвёт. — Его нельзя вытащить? — Можно, но лучше этого не делать. Осколки в руке тоже можно вытащить, но тогда я лишусь руки. — Получается, один выход — страдать? — Я смирился с внешними уродствами. И даже с тем, — я улыбнулся, — что у меня нет половины органов пищеварения. Не получается принять голову. Больной разум, Мартин, необходим концлагерю. Наверное, поэтому меня выбрали комендантом. — Ваш, так называемый, больной разум не сравнится с поехавшей башкой лейтенанта. Он завёл новую игрушку. В прямом смысле. — А что с предыдущей? — Надель убил её уколом. Не знаю, правда или нет, но Параз оставил на память кусочек еврейской кожи. Новая жертва просто не дастся. — Почему? — Женщина очень сильная. Я не слышу криков и стонов по ночам. А Вы? — Не прислушивался. — Он отыграется на ней. Больной ублюдок. Я поставил ведро к кровати и отстегнул протез. Красная культя в болячках. — Мартин, подай лекарства со стола. — Натирает? — Да. Ему почти десять лет, — я обработал покраснения спиртом. — В последнее время я много хожу, нога, к сожалению, отвыкла от прогулок. — Внушающий. Не видел подобного на складе. — Потому что это лучший протез, — я показал гравировку на ступне, — с самым дорогим именем. — «М.Л.», — прочитал Мартин. — Только он делает такие ноги. — Герр Бруно? — А? — я натёр холодной мазью горячую культю. — Вы есть-то будете? — Нет, но знаешь что? Принеси чай. Мартин встал с пола: — Будет сделано. Ингрид приготовит вкусный чай. — Когда свадьба? — Пока не определились с датой. Я засмеялся, Мартин ушёл. Неужели они поженятся? Ночью я слышал шлепки и удары, но не крики. Параз бил жидовку.