ОАЗИС. АКТ II. СИМФОНИЯ ПЕЧАЛЬНЫХ ПЕСЕН

ПЕЧАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ СИНЬОРА ЛОМБАРДИ

Утром я постучался в комнату лейтенанта. — Герр комендант? — удивился Параз в расстёгнутом мундире. — Пора заняться списками. Ты займёшься ими. — Слушаюсь. — Отныне по прибытию поездов, до селекции, ты записываешь профессии унтерменшей. — Для отчётности? — Найди мне протезиста, Параз. Я решил устроить спектакль на перроне. В девять утра поезд привёз две тысячи триста девятнадцать заключённых. По моему приказу Параз выстроил их перед железной дорогой. Почти все с чемоданами в руках. Жидовки с маленькими детьми выглядели омерзительно. Стерилизовать и кастрировать, чтобы не плодились. Я не кричал с возвышенности, ходил по перрону перед носами прибывших. — Дамы и господа, добро пожаловать в Шлангенхёле! Вас привезли сюда для того, чтобы вы работали. Как вы знаете, за работу платят в Германии, — я остановился напротив улыбающегося старика. — Мы рады видеть и молодых, и пожилых! Для всех найдём работу, не переживайте. Каждый из вас оставит свой вклад и каждый из вас получит свою награду! — грудной ребёнок на руках молодой жидовки жевал хлеб. Я улыбнулся, скрывая желание проломить тростью череп маленькой свинье. — Мы и в частности я ценим труд, но более того мы ценим человечность! С превеликой радостью приветствуем вас в рядах Шлангенхёле и надеемся на ваши сильные руки, которые поспособствуют вам задержаться здесь подольше! Пока вы работаете, вы живёте! — многие заключённые перестали улыбаться, другие поникли. — Меня зовут комендант Мориц, и за каждого из вас я отвечаю головой перед фюрером, — рядом со мной встали Параз с листком и Надель с медсёстрами. — Параз, если здесь не будет протезиста, я отрежу твою ногу и пришью к культе. — Так точно, герр комендант, — тихо ответил лейтенант. — Я со старыми списками не разобрался. — Надель, готовься распределять на группы. — Слушаюсь. — Параз, отправляй малыми группами в бани по пятьдесят крыс. — Есть. — Дорогие новоприбывшие, — я обратился к толпе, — лейтенант Параз и доктор Надель зададут пару вопросов. После чего вы с вещами отправитесь к баням. Не волнуйтесь! Имущество получите обратно после дезинфекции. Вам выдадут новую одежду, вы же понимаете, что чистота — это не только привилегия арийской расы, чистота души превыше всего! Охранники откровенно улыбались и смеялись. Машинист поезда проникся речью. — За работу, Параз. — Слушаюсь. Я закурил на территории Шлангенхёле. В запасе пара минут перед казнью в моей бане. — Они поверят в любую ложь, — от административного блока шёл Мартин. — Или как говорил доктор Геббельс? — Не помню дословно, но смысл один. — Последний шанс, герр Бруно? — Не заставляй думать об этом. С каждым днём культя сильнее натирается. Мне проще передвигаться без протеза, чем с ним. — Вон, — Мартин указал на ворота, — первая группа идёт. — Ладно, мне пора, — я затушил недокуренную сигарету. — Встретимся за завтраком. — Там сегодня что-то очень вкусное! — он отдалялся. — Не знаю что, но пахнет обалденно. Точно не каша! — Иди уже помогать невесте! Я засмеялся и направился к бане №1. Чертовски болела нога. А ещё лестница впереди… Справа от меня вдоль колючей проволоки выстроились охранники, по ту сторону — заключённые. Послышался крик: — Герр комендант! Штан… Я плохо слышал правым ухом и совсем не видел происходящее с правой стороны. Сзади доносились крики. Охранники оборачивались и отгоняли кого-то от заграждения. — Герр… — снова справа. Охранник ударил автоматом по заграждению, но шумиха продолжилась. — Герр комендант! Я не обращал внимания. После следующего выкрика охранники застрелят жида. — Bru-u-uno-o-o! — душераздирающий вопль. Я замер на месте. Мало людей называло меня по имени. Я помнил каждого. Особенно тех, кто говорили по-итальянски. — Старая жидовская свинья! — охранник оттянул затвор. — Отставить! Мужчина с окровавленным лицом повис руками на проволоке. Несмотря на скрюченное положение, я узнал широкие плечи. Одежда висела, а когда-то этот человек носил чёрный костюм. — Нет… — прошептал себе под нос, но мужчина меня понял. Я отвернулся. Он носил маленькие круглые очки. Когда-то был такого же телосложения, как я, а теперь тощий. Мама не кормила в Неаполе на убой. Я отодвинул охранника и подошёл к узнику. Руки на заграждении я считал руками лесорубами, но со временем увидел в них руки ювелира. Я посмотрел в застывшие зелёные глаза: — Почему…? — Я не справился со своей работой, малыш. От низкого голоса с итальянским акцентом остался только акцент. Из-под повязки на шее выступала натянутая кожа. Тёмные короткие волосы сменил седой ёжик. Этот человек когда-то меня спас. Массимо Ломбарди. Человек, который сделал мне два протеза. Человек, который приезжал в госпиталь и учил ходить на деревянной ноге. Человек, который подарил белую глиняную маску. Человек, который купил мне квартиру в Дрездене. Массимо Ломбарди. Человек, который спас меня из дома в Циттау, стоял передо мной в полосатой робе с жёлтой звездой Давида и номерным знаком I731903, где «I» означало итальянец. Я нашёл протезиста. В бане №1 не будет палача. Параз поставил на чердак вместо меня сержанта. Я ворвался в кабинет и налил полный стакан шнапса. Выпив залпом, я начал крушить всё вокруг себя. Документы, папки разорваны, шкаф с книгами опрокинут. В кабинет стучали, но я не ответил. Портрет фюрера порван об угол стола. Почему? Почему так происходило? Что делать? Как спасти его? Как уследить за одним старым протезистом среди девяти тысяч узников? Я выпил второй стакан шнапса. Поговорить с Массимо. — Убраться в кабинете, — приказал секретарю, — и повесить новый портрет фюрера. Я направился к баракам. Чем быстрее шёл, тем сильнее протез натирал культю. Осколок зазвенел в голове. По расписанию завтрак. В это время узники в блоках, солдаты и офицеры партиями заходили в столовую. Я залезу во все бараки, но найду Массимо. — Герр комендант! Герр комендант! — голос Параза сзади. Лейтенант бежал с листком в руке, а я продолжал идти вперёд. — Нашёл! Точнее, рядовой Ширн нашёл! Он догнал меня и шёл рядом, тыча пальцем в листок с фотографией. — Массимо Ломбарди. Родился в Неаполе в 1874-м. Мать — итальянка, отец — еврей. В Италии начинал как лесоруб, но перестал рубить деревья и переключился на обработку древесины. Подпольно изготавливал протезы для стариков и маленьких детей, денег за работу не брал. В тридцать один год переехал во Францию и сколотил протезное состояние, — Параз задыхался. Быстро шёл и быстро рассказывал. — Он стал самым известным протезистом в Европе. Куча магазинов с протезами от Польши до Англии, в Германии есть несколько. Его магазины украшают вывески с изображением марионетки на верёвочке, которую держит человек или рука, это… — приблизил листок к глазам, — il popolo arti… простите, герр комендант, я не знаю итальянский. — Il popolo articolato del signor Lombardi, — произнёс я на итальянском. — Верно, — удивился Параз. — Магазины называются «Шарнирные люди синьора Ломбарди». Сам Ломбарди держит за верёвочки кукол. Герр комендант, самый известный протезист мира находится в Шлангенхёле три года. Я резко остановился, отчего Параз чуть не упал. — Как он прятался у нас под носом? Столько лет! — Герр комендант, я не занимался списками. За них отвечал комендант фон Майер. Вероятно, он знал, кого держит в лагере, поэтому не убивал его. — Параз, я полгода здесь! Забудь о фон Майере! Почему я не знал, что он здесь? Как шестидесятисемилетний старик живёт так долго под моим командованием?! Позавтракавшие охранники и часовые слышали мой крик. Я отчитывал лейтенанта, как нагадившего щенка. — Ломбарди сильный, герр комендант. Умение работать с деревом помогает выживать. Он ходит рубить лес. Сильный? Да какой сильный? Он же совсем худой. При росте метр девяносто Массимо весил килограммов пятьдесят. Массимо хотел жить. — Номер блока и барака, где обитает протезист. — Девятый блок, третий барак. — Пошёл вон, Параз! Я не хочу видеть тебя! Лейтенант перевёл дыхание и отдал честь, развернувшись, ушёл проводить казнь. Я наорал на него просто так. Потому что адски болела голова, потому что мой друг оказался в кошмаре, который я сам же и создал. Девятый блок, третий барак. Охранник проводил меня внутрь. Тридцать грязных унтерменшей встало, а Массимо вышел вперёд. Догадался, что я лично пришёл за ним. Когда-то высокий человек не мог стоять с прямой спиной, видимо, старческая болезнь или нагрузки поразили кости. — Signor Lombardi, — сказал я по-итальянски с грубым немецким акцентом. Мы молча шли к перрону без сопровождения. Разговор наедине. Кабинет разгромлен, в комнату нельзя приводить узников. За пределы лагеря. На волю. Перейдя через рельсы, мы поднялись на возвышенность, откуда полгода назад я напугал узников и Массимо жестокой речью. Декабрь. Морозный воздух. Мелкие снежинки не ложились на землю. Я обернулся на Шлангенхёле: из труб крематориев шёл чёрный дым. — Я помню тебя в тот день. Ты стоял здесь, на этом месте. Я видел тебя. Я смотрел на лес. Массимо стоял поодаль с полосатой шапкой в руках. — Сядь на траву, тебе тяжело стоять, — попросил, не глядя на него. — Запрещено сидеть в присутствии коменданта. — А в присутствии старого друга? — Я бы очень хотел. Я оторвал взгляд от дубов и подошёл к Массимо: — Сядь. Прошу тебя. Он хотел ухватиться за меня, но не осмелился. Массимо медленно опустился на траву под треск позвонков. — Почему ты появился только сейчас? Почему всё это время, пока я здесь, молчал? — Как показаться раньше? — он накрыл пальцами повязку на шее. Голос звучал так, словно в горло накидали брёвен. — Да и когда? После того, как ты… впервые появился перед лагерем? Меня бы тут же расстреляли. — Ты бы мог попросить кого-нибудь об аудиенции со мной. — Личная встреча еврея с комендантом? — А сейчас что по-твоему? — Я видел тебя потом несколько раз. Когда ты проходил вдоль бараков, когда заходил в баню. Не осмелился подойти. Мне нечего тебе говорить. Было бы странно, если бы я невзначай сказал, когда ты спускаешься с чердака: «Привет, Бруно. А я… а я здесь». Массимо всегда был гладко выбрит. В лагере носил седую щетину. — Что произошло? Как ты попал сюда? — нога ныла от боли. — Немцы уже напали на Польшу, когда я был в Варшаве. Приехал делать протез одной панове. Сделал. Задержался, потому что другой пан, бакалейщик, попросил помочь его ребёнку. Я надевал деревянную руку на культю, когда немецкие солдаты ворвались в дом. Девочку застрелили у меня на глазах. Она не будет носить мой протез, — глаза заслезились. — Меня узнали в тюрьме. Фамилия Ломбарди известная. В Треблинку не отправили, наверное, сжалились. Протезист больше нужен немцам, чем узникам. — Ты делал здесь протезы? — Да, — Массимо опустил голову. — Меня так воспитали: помогать всем, кому я могу. Когда ребёнку отстреливают кисть, я не сижу без дела. Многие протезы на складе моего производства. Не думал, что мой протез продолжит существовать, а человек, для которого я его сделал, умрёт. — Для этого рубишь лес? — Дуб, конечно, хороший материал, но у меня нет инструментов для качественной обработки. Сделанные в лагере протезы — не мой уровень. На скорую руку и без обработки. Ужасные, отвратительные протезы! Узники рады. Плачут от счастья, когда получают новые конечности. — Зондеркоманда и Канады помогают тебе? Массимо отвернулся. Он не стукач, из-за него не погибнут люди. — Когда я впервые увидел тебя в 1917-м, решил, что ты — лесоруб, но потом поменял мнение. — Я тридцать лет не рубил лес. По правде, уже забыл, как это делать. Здесь это единственное занятие, позволяющее мне остаться в живых. Если бы я не рубил лес, умер бы полгода назад. Я старый, больной. Моё место в печи. Я — свинья, герр комендант, как и все. — Ты болен? — Туберкулёз. Что-то с костями. Суставы совсем не сгибаются и не разгибаются. — Почему ты появился? Ты не ответил. — Я заметил изменения в твоей походке. В первый день ты хорошо ходил, но не теперь. У меня с возрастом упало зрение, но даже через штанину я видел, что с протезом что-то не так. Новый, увы, не сделаю, но подлатать старый, возродить идеальный протез я ещё в силах. Он лгал. Массимо отстаивал меня перед моими же родителями, а сейчас боялся сказать правду, потому что боялся меня. Массимо славился тем, что говорил в глаза правду, но я отнял у него способность. Я не поведусь на ложь, только не от Массимо. — Я так и не научился бегать на протезе. — Зато быстро ходишь. Это хорошо. У тебя красивая трость. Солидно ходить с ней, чем с костылём. Я не обнял Массимо, когда он оставил меня со спокойной душой в новой квартире в Дрездене. Тогда я не понимал, что такого Массимо Ломбарди я видел в последний раз. Стоя на возвышенности, мне хотелось обнять его. Массимо не отводил от меня взгляда, не считал никчёмным, всегда называл по имени. — Что ты хочешь? Чтобы я спас тебя? Он оторвал травинку и намотал на палец: — Я больше не могу держать в руках топор, Бруно. Это означало, что его дни сочтены. Он появился сегодня, чтобы попрощаться и выполнить долг. — Какие инструменты нужны? — У меня всё есть. — Достану лучше. — Пилки, отвёртки, плоскогубцы, дрель. — Ты собираешься улучшать протез или ногу отпиливать? Массимо засмеялся больным горлом: — Да, звучит страшно, но ты же знаешь, что я — ювелир. — Сегодня вечером после ужина за тобой придут и отведут в мой кабинет. — Хорошо. Я буду ждать. Я протянул руку, Массимо не смог её взять. Я вручил ему трость и зашёл за спину. Обвив впалый живот левой рукой, поднял с травы. — Они… на нас… смотрят, — Массимо задыхался. — Солдаты на вышках. Я отряхнул грязь с полосатых штанов и поправил куртку: — Всё хорошо, Массимо. Я что-нибудь придумаю. Обещаю. Я что-нибудь придумаю. Он заплакал. Помнил эти слова. Массимо произнёс их перед тем, как меня спасти. Мы медленно пошли на территорию лагеря. Настал мой черёд спасать Массимо Ломбарди. В столовой я нашёл Мартина. — Штандартенфюрер, — он встал из-за стола с набитым ртом. — Сиди. Приятного аппетита. — Спасибо. — Есть поручение. — Сделаю в лучшем виде. — Верю. Нужно убрать мой кабинет к семи вечера. — Слушаюсь. Там же, вроде, не было грязно. — Дело не в грязи, Мартин. Я устроил там погром. Он не вдавался в подробности и понимающе кивнул. За прилавком кричала Ингрид: — Герр комендант! Вы поздно! Я оставила для Вас порцию. — Нет-нет. Спасибо. Я не хочу, — есть и правда не хотелось. — Ингрид, просьба к тебе. — Слушаю, — она перегнулась через прилавок. — Не раскорми моего помощника, а то в постели от него не будет толку. — Что-о? — Ингрид помотала головой, не веря в услышанное, и часто заморгала. — Я пошутил! — громко засмеялся. — Видела бы ты своё лицо! — Ну и шуточки у Вас, герр Мориц. Была б моя воля, я бы ударила полотенцем, но извините, мужчин старше себя не бью. Я разрешал ей произносить в мой адрес разные колкости. Мне нравилось. Другому бы на месте Ингрид я бы вышиб мозги. — Любишь помоложе? — поинтересовался с улыбкой. Ингрид бросила взгляд на Мартина, а тот непонимающе посмотрел на нас. — Ладно, извини, пожалуйста. Я просто… никак не привыкну к вам с Мартином. Ну да ладно, — отмахнулся больной рукой. — Наклонись, — Ингрид подставила ухо. — Перед ужином отложи порцию еды. Заверни миску в кулёк. Не жалей. Насыпь побольше и положи пару-тройку кусков хлеба. — Герр Мориц, так бы и сказали, что Вам некомфортно есть при всех. — Да, — я кивнул, — именно. Поэтому положи для меня самое лучшее, а кулёк отдай Мартину после ужина. — Слушаюсь, штандартенфюрер. Когда я выходил из столовой, навстречу шёл Параз. — Герр комендант! Третья группа сожжена. Я осмотрел его с ног до головы. Опять неопрятная форма! — Параз, два поручения. Первое: найди пилки, плоскогубцы, отвёртки и дрели — лучшего качества. — Принято! — И второе: после этого, — я заорал, — идёшь драить форму! Почему заместитель коменданта выглядит хуже жида в бараке?! Отвечай! — Виноват, герр комендант! — он поспешно поправлял мундир и рубашку. — Виноват? Виноват?! Пока форма в сушке, ты ходишь по лагерю голым! Без фуражки. Наденешь высушенную и выглаженную форму. — Но… — он округлил выпученные глаза. — Что-что? — я приложил руку к глухому уху. — Не слышу. — Так точно! — Повтори, пожалуйста, я глух на это ухо. Может, если скажешь погромче и почётче, я тебя услышу? — Так точно! Ходить голым по лагерю, пока форма не высохнет и не выгладится! — Вот! Другое дело! — я хлопнул его по плечу. — И трусы заодно постирай, герой-любовник. Ну ты понял, с ними расклад такой же. — Так точно, — сказал тише, — ходить по лагерю без трусов. Солдаты и охранники в столовой не засмеялись в голос, но ехидно заулыбались, всё-таки Параз старше их по званию. Я отправился на склады. В блоке с оставшимися от уничтоженных узников вещами мальчишка лет восемнадцати с розовой на груди нашивкой — гомосексуалист — из Канады 2 складывал чемоданы. — Герр комендант, — он снял шапку и склонил голову. — Чемоданы с утреннего конвейера? — Так точно. — Покажи, где хранятся протезы. В другом помещении столы с деревянными руками и ногами. — Почему их не вывозят? — Герр заместитель коменданта приказал вывозить, когда наберётся много протезов. С каждым конвейером добавляется по одному или по два. — Это протезы за несколько лет? — Так точно. При Вас не увезли ни одного протеза. Я шёл вдоль стола, разглядывая деревянные части тел. Множество ног, детские и взрослые стопы, огромное количество рук и кистей, даже челюсти. Я взял протез кисти с маленькими пальчиками и гравировкой «М.Л.», скорее всего, выцарапано гвоздём. Я не думал, кому принадлежал протез, потому что ребёнка нет в живых. Единственное, что осталось, — ювелирная работа Массимо. Пускай дерево не идеально обработано, торчали мелкие стружки, это сделал Массимо. Человек умирает, но протез остаётся жить. Наверное, после моей жизни тоже останется только деревянная нога. На других протезах одна и та же гравировка. У меня невольно зачесалась лодыжка на протезе. Фантомные мысли, не иначе. Я пошёл в административный блок. Рядом с комнатой Параза стояла жидовка. Не успел её разглядеть, она резко повернулась ко мне спиной и убежала. Маленького роста и лысая. Неужели лейтенант переключился на детей? Если она — подросток, назову её сильной, потому что я не слышал женских криков из комнаты Параза. Голова разболелась, я выпил таблетку Наделя. В перерыве обработал культю. Массимо наверняка обратит внимание на плачевное состояние. Внутри протеза следы крови — поранил болячку. Что с протезом или что с ногой, я не понимал. Сегодня без ужина. Мало ли, что случится со мной, если Массимо затянет протез. Я много курил и пил, есть почти перестал. Какой толк, если из-за головных болей рвало по несколько раз за день? Я не из тех людей, кто подолгу рассматривал себя в зеркале в душевой. Я похудел, пришлось подтянуть подтяжки, чтобы брюки не сваливались. — Герр комендант, кабинет готов к использованию. Я принёс портрет фюрера из другого административного блока. Я курил на скамейке. Темнело, падал мелкий снег. Скоро придётся надевать шинель, но сейчас я не чувствовал холод. Возможно, отвык от него в заточении на втором этаже дома в Циттау, или не привык, живя в квартире в Дрездене. — Спасибо, Мартин. Что бы я без тебя делал? Иди на ужин. Ингрид кое-что передаст тебе. Принеси потом мне. — Так точно, — он повернул голову в сторону и засмеялся: — Гляньте! Лейтенант в сапогах и с деревянным коробом шёл с гордо поднятым подбородком. — Параз! — закричал я. — А я думал, у тебя больше! Или ты замёрз? Мартин, — зашептал, — забери инструменты и отнеси в кабинет. — Слушаюсь, но я хочу увидеть его лицо поближе, герр Бруно. — Так точно, герр комендант, — Параз подошёл в неглиже, — я замёрз. — Отдай инструменты Мартину. Голым тебе идёт больше, чем в форме. — Желаете, штандартенфюрер, чтобы это вошло в привычку? Охранники отвернулись и засмеялись. — А я не против. Нам иногда не помешает посмеяться. — Ещё указания будут? — Иди на ужин. Ингрид не пугай. — Её ничем не испугаешь. Она уже видела меня на обеде. — Иди отсюда. Прикрой хотя бы руками своё хозяйство перед женщиной! Параз убежал, сверкая белой, как мел, задницей. — И что сказала Ингрид? — спросил я у Мартина. Он согнул мизинец. — Не то, что у тебя! — хлопнул его по животу. — Да? — Ингрид устраивает, — красный от смущения Мартин зашагал к столовой. Я скурил две сигареты. Через двадцать минут на улицу вышел Мартин с горячим кульком. — Иди в девятый блок, третий барак. Приведи Ломбарди в мой кабинет. Он странно взглянул на кулёк в кармане мундира, и, кажется, догадался. Кабинет выглядел гораздо лучше, чем раньше. Новшество — шторы на окне. Я наполнил стакан водой из графина. Мартин привёл Массимо. — Благодарю, солдат, свободен. — Слушаюсь, штандартенфюрер. После хлопка двери Массимо сделал шаг вперёд. — Садись сюда, — я показал на своё место за столом. — Нет. Это твоё место. — Массимо, прошу. Сгорбившись, он прошагал к столу. Я поставил перед ним стакан воды. — Пей. Он выпил половину одним глотком. — Погоди, не торопись. Остальное не влезет, — я достал из верхнего ящика кулёк. Гречка, мясо и хлеб. Зрачки Массимо расширились. — Ешь, — положил ложку. — Я… я не буду. Мне нельзя. — Можно, если не запихнёшь всё сразу, иначе станет плохо. — Герр Бруно, от меня будет пахнуть едой в бараке. — И за это тебя сожрут? — Они могут. — Переночуешь в блоке, где обитает Канада 2. — Нет, у меня есть своё место. — И оно тебе нравится? — я поднёс ко рту Массимо гречку и мясом. — Да, нравится. Трясущейся рукой он взял ложку и открыл беззубый рот. Я переставил второй стул на центр кабинета и сел боком, чтобы не смущать Массимо. — Зачем ты это делаешь? — Что? — Кормишь меня. — Потому что ты хочешь есть. Было неприятно осознавать, что пытки, которые я сам же и придумал, испытывал на своей шкуре Массимо. Ложка гремела по миске. — Очень вкусно. — Да? А я не люблю гречку. — Я тоже не любил. Когда ты голоден, сожрёшь и землю из-под ног. — Не торопись, пожалуйста, а то желудок разорвётся. — Это будет прекрасная смерть. Лучше, чем задохнуться в газовой камере. Массимо доел и отставил миску: — Спасибо. Спасибо тебе большое. — Налей себе воды из графина. Графин трясся в слабых руках. Тяжёлые глотки. Я увидел здоровые и счастливые глаза. До сих пор не верил в происходящее. От того Массимо ни осталось и следа. Я встал со стула и переставил его напротив. Массимо поднялся с места. — Инструменты, — я указал на деревянный короб, — посмотри, подойдут? — поставил стул Массимо где сидел ранее. — Да, хорошие инструменты. Я повесил мундир на спинку и расслабил галстук: — Бери инструменты и садись напротив. Массимо подвинулся поближе и поставил короб на пол. Я опустил подтяжки и освободил правую ногу. — У тебя заражение, а у меня руки грязные. Я не притронусь к культе. — Обработай руки шнапсом. Бутылка в шкафу, — я кивнул на третью полку. Массимо нашёл глазами полупустую бутылку: — Уверен? — Ты — протезист, но главный я. Массимо налил шнапс в миску и обработал руки. — Отстегнуть ногу? — Нет, подожди. Я посмотрю, как она двигается, — он вернулся на стул. — Культя красная, — аккуратно дотронулся до бинтов на коленке, — язвы кровоточат. Подвигай. Я приподнял ногу, протез заскрипел. — Его надо смазать, а масел с собой нет. Я забыл сказать про масло, — Массимо ударил себя по лбу. — Старая голова, ничего не помню. — Не страшно. Потом смажу. Какое масло нужно? — Машинное подойдёт. Смажешь железные крепления. В идеале их бы поменять, потому что они ржавеют. Отсюда и раздражение на колене. Массимо принялся отстёгивать протез, я съёжился, потому что бинт зацепился за крепление. — Я сам, — тугие ремни глубоко впились в кожу, отчего на бедре остались красные полосы. Я передал протез Массимо и снял бинты. — Ты обрабатываешь? — Два, а то и три раза в день. После ходьбы язвы прорываются. — Я, конечно, не доктор, но первое, что нужно сделать, — это вылечить язвы. В противном случае поражённый слой придётся срезать. Кровь с бинтов впиталась во внутреннюю сторону деревянного крепления. — Я подпилю часть, которая тебе натирает. В будущем должно помочь. Достав из мундира бутылёк, я вылил спирт на культю. Защипало и запенилось. — Вот так ты сжигаешь. Не увлекайся спиртом. На язвах не появляются корки, потому что спирт сжигает болячки, поэтому не проходит. Внешне, вроде бы, нет язвы, но она остаётся под кожей. — Ты же не доктор. Массимо подпилил верхушку голени маленькой пилкой по дереву. — Где розетка? — в руке дрель. — Рядом со шкафом. Зачем дрель? — Своего рода эффект шлифовки. Пилой сложно сделать крепление тоньше. Обычно я использую специальный рубанок, — засверлила дрель, пыль от дерева полетела на пол. — Ты его так не распилишь? — я перекрикивал шум. — Не переживай! Я использовал прочное и тяжёлое дерево. Падение с десятиэтажного здания не сломает ногу, — Массимо вернулся на стул и достал из короба плоскую отвёртку. — Теперь надо выровнять понаделанное. У Массимо сильные руки, раз он с лёгкостью разглаживал отвёрткой выпуклости. — Даже в таких условиях ты создаёшь шедевры. — Это моя профессия, Бруно. Где бы я ни был, я должен это делать. Я обматывал бинтами культю. — Снимаешь на ночь? — Конечно. — Не моешься с протезом? — Нет. — Зима началась, пожалуйста, держи протез в тепле. Даже самое прочное дерево от холода и перепадов температур сгниёт. — Да, я видел сгнивший протез. — Я достаточно подпилил крепление голени, поэтому теперь нога не будет плотно прилегать к культе. Сегодня уже, наверное, не надо, но завтра, как проснёшься, забинтуй побольше культю, чтобы протез не шатался. Ремни не дадут ноге отстегнуться, но не нужно, чтобы она болталась, — Массимо закреплял гайки и шурупы плоскогубцами. Протез заскрипел. — Не бойся, это не дерево скрипит, а металлические соединения. Смажешь маслом, перестанет скрипеть, — он посмотрел на меня. — Будет как новенький. Я вспомнил протезы на складе. Если бы дерево не гнило, они бы выглядели, как новые. — Массимо, ты — еврей? Он замер на секунду и продолжил работу: — Я родился в Италии. Мама тоже родилась в Италии. Бабушка и дедушка, родители отца, переехали в Италию задолго до рождения сына. — Твой отец — еврей. Наполовину, на четверть, на треть, без разницы, в Массимо Ломбарди текла еврейская кровь. — Отец умер от холеры, когда мне было два года. Я его не помню. Меня воспитала мама. А теперь я плачу́ за нацию человека, который умер больше полувека назад. Странно. Я не понимаю этого. — Громкое имя не спасло тебя от участи таких, как ты. — Ты поменял обо мне своё мнение? При знакомстве я отметил добрые глаза и улыбку. Массимо пришёл помочь. Когда он учил меня ходить на первом протезе, держал, не давая упасть. Я сказал ему: «Отпусти меня… Ты не будешь со мной всегда». — Sei ebreo, Massimo, — я протянул левую руку. Массимо, опустив взгляд, передал возрождённый протез. Больше мы не сказали друг другу ни слова. Мартин отвёл Массимо в барак, я выкинул в помойку миску и стакан. Каким бы хорошим и добрым человеком ни был Массимо, он был им. Да, он был им. А теперь еврей. Жиды не могут быть хорошими и добрыми. Они даже не люди. Синьора Ломбарди не стало за три дня до Нового года. После того, как он возродил мой протез, Массимо прожил не больше месяца. Тогда, в своём кабинете перед Массимо, я не знал, что всё произойдёт именно так. — Эй, а что с этим? — спросил солдат. — А что? — голос другого. — Посмотри на него! Ничего не смущает? — голос первого солдата. Я заполнял в кабинете отчёты для поездов, готовил огромную партию еврейских отходов для отправки в Берлин и Мюнхен. Разговор солдат отлично слышен из приоткрытого окна. На территорию лагеря вернулись лесорубы с брёвнами на спинах. Согнувшийся жид держал на спине ствол, словно крест. Правая нога оставляла кровавый след на снегу. Я не накинул шинель, схватил трость и выбежал на улицу. — Это что ещё такое? — подошёл к солдатам. — Почему ничего не делаете, а просто смотрите на него? — Герр комендант! Эта свинья сама вызвалась донести бревно до лагеря, мы не заставляли. Хотели на месте застрелить, но он заверил, что с ним всё хорошо. — Хорошо?! Что у него с ногой?! Что в кармане куртки?! — Массимо еле стоял на ногах. — Да скинь ты уже чёртово бревно! Огромный ствол упал на снег. Массимо затрясся от холода или болевого шока. — Герр комендант, — обратился солдат, — узник выронил из рук топор и отрубил половину стопы. — Так он же протезист, — сказал второй, — сделает себе новую. Солдаты переглянулись и усмехнулись. — А для чего ему засунули в карман отрубленную часть? Вам смешно, что у него из нагрудного кармана куртки торчат его же пальцы ног? Группа лесорубов в сопровождении охранников шла на склад. Массимо стоял на месте со снежинками на костлявых плечах. — Идиоты! — я ударил тростью солдат. — Смешно вам?! — удар. — Зачем ты привёл ходячий труп на территорию лагеря?! — стукнул солдата, доложившего о происшествии. — Его нужно было на месте застрелить! Мало ли, что он говорит, ты слепой или тупой?! Куда мне его теперь деть, а?! Оставить тут подыхать?! Застрелить на глазах у всех?! А может, вас, идиотов, застрелить?! — я обернулся на Массимо: лицо без эмоций. Он слышал мои слова, но мыслями был не здесь. — Оба понесли чёртово бревно на склад! — Так точно, герр комендант! Я схватил Массимо за шиворот: — Svegliati, Massimo! Dai! — потащил его в лазарет. Он в полусогнутом положении еле-еле передвигал ногами, оставляя на снегу кровавый след. — Мне не хватило сил удержать топор в руках, малыш, — в голосе слёзы и сожаление. Заходя в смотровой кабинет, я толкнул Массимо тростью в спину, он пролетел два метра и упал на колени, крича от боли в ноге. Пальцы вылетели из нагрудного кармана. — Герр комендант! — Надель оторвался от Клодетт. — Вон отсюда! Надель, новый пациент. Займись им. Клодетт оделась и выбежала из кабинета. — Что мне с ним сделать? — Надель нагнулся над Массимо. — Ублюдок отрубил себе пальцы на ноге. Пришей их по-быстрому. Вон они валяются. Надель посадил Массимо на кушетку. Вероятно, он оставил обувь в лесу, чтобы вместо боли чувствовать холодный снег под ногами. — Ой-ой-ой! — завопил Надель, осматривая рану. — Зашить не получится, пришить пальцы тоже не выйдет. Нужна операция. Повреждены артерии и вены, — Надель обмотал полосатой курткой окровавленную стопу. На голом торсе Массимо выступали острые кости. Ни намёка на мышцы и жир. Кости обтянуты старой бледной кожей. — Операция?! — закричал я. — Какая, к чёрту, операция?! — Ампутация стопы. Ампутация для протезиста. Никогда! — Я запрещаю! Заморозь, подпали, но сделай так, чтобы не текла кровь! Сделай так, чтобы он ходил! Я не знал, что делать и как реагировать. Не представлял, что такое случится с… моим другом. Я нервно кружился по кабинету. Из-за злости и тревоги заболела голова. — Думаю, герр Мориц, ему уже ничего не поможет, — Надель пощёлкал пальцами перед глазами в очках. Ноль реакции. Я отвесил Массимо сильную пощёчину: — Non dormire! Non ho permesso! — крикнул в ухо. Массимо очнулся. — Герр комендант! Герр комендант, умоляю простите, я не удержал топор! — он заплакал, осознавая, что это конец. — Герр комендант, у заключённого отличная спина, — Надель провёл ладонью по выступающему позвоночнику и показал находку. Татуировка. Огромная татуировка на всю спину. Серые гвозди, шурупы, железки, шарниры, винты, стёкла и деревяшки. Механизмы Массимо. Произведения искусства, созданные из металлолома. — Откуда у тебя татуировка? — спросил я у него. — Это напоминание о том, кто я есть в первую очередь. Я сделал её во Франции, когда понял, чем хочу заниматься всю жизнь. Это не просто профессия, это моё существование. Я — протезист, герр комендант. Мы переглянулись с Наделем. Доктор полез в шкаф за препаратом и шприцем. — Не сиди, ляг, — попросил я Массимо, — сейчас боль уйдёт. С мокрыми глазами под очками он лёг на татуированную спину: — Come conosci l’italiano? Надель готовил шприц с фенолом, наблюдая за нами и не понимая ни слова. — Ragazza. Mi ha insegnato l’Italiano. — Lei va bene? — Bella. Маска Массимо со временем вросла в кожу. Нос неестественный, глубокие шрамы с правой стороны походили на носогубные морщины. Массимо носил протез, но отрицал это. Он приручил свой протез, фальшивый нос врос в человеческую плоть. Синьор Сета и золотая шкатулка. Я помнил историю Массимо. Надель сообщил о готовности кивком. Я отошёл от кушетки, не сводя глаз с лежащего Массимо. Надель сделал укол в сердце. — Buona notte, Massimo. — Buona notte, Bruno. Холодной зимой 1941-о года в 12:43 дня Массимо Ломбарди закрыл глаза, и его сердце остановилось. Надель убрал использованный шприц и ждал дальнейших указаний. — Клаус, срежь татуировку и отправь кожу в Майданек. Новогодний подарок Ильзе Кох от коменданта Шлангенхёле. — Слушаюсь, — он взял скальпель. — Узник живёт, пока работает. Даже после смерти узник приносит доход, — я направился на выход. — Клаус, а что ты делаешь со страшной французской девчонкой? — Изучаю, герр Мориц. У неё занимательная кожа. Пока не хочу срезать. — Просишь меня не убивать её? — Для меня было бы честью, если Вы оставите Клодетт пока в живых. — Мне не нравятся её карие глаза. Предпочитаю голубые. Сделай что-нибудь. — Инъекция ядовитого фенола осветлит глаза. — Выполняй, Клаус. Массимо родился тёплой зимой 1874-о года в Неаполе. Массимо не стало холодной зимой 1941-о года в Шлангенхёле. Укол ядовитого фенола в сердце. Это было единственное правильное решение. Он подарил мне жизнь, я ему — смерть. После гибели Массимо Ломбарди прошло три месяца. Три месяца мне снились кошмары. Что я совершил? Что наделал? Магазины с человеком и марионеткой на вывесках ждут мастера, но мастер не придёт. Шарнирные люди перестанут создаваться, Массимо не отрежет ниточки, освобождая марионеток. Конец эпохи настал. Я уверен, в будущем усовершенствуют протезную индустрию, но я надеюсь, что ещё останутся шарнирные люди, помнящие Массимо Ломбарди. Они расскажут миру историю о том, как я убил самого лучшего протезиста. Когда отправляли поезд с кожей в Майданек, я сжигал протезы во рву за пределами лагеря. Куда дели труп самого Массимо, я не знал и не хотел знать. У меня до сих пор перед глазами сцена, как выносили тело из лазарета. У меня до сих пор перед глазами кровавая спина без огромного куска кожи.