ОАЗИС. АКТ II. СИМФОНИЯ ПЕЧАЛЬНЫХ ПЕСЕН

МАЛЬЧИК — КОМЕНДАНТ

Она приходила по вечерам, чтобы провести вместе ночь. Я перестал себя стесняться. Она стала для меня идеальной женщиной. Больше не подруга, больше не девочка из соседского дома. Она со мной, мы делили одну тарелку на двоих и кровать. В восемь утра в дверь сильно колотили. Лаура испугалась и выскочила из-под одеяла. Когда заходишь в комнату, первое, что попадает в поле зрения, как раз-таки кровать. — Прячься в ванную, — я передал её одежду. — Герр комендант! Герр комендант! — голос Параза. — Простите за раннее беспокойство, — стук усилился, — но я должен Вас оповестить! Я накинул рубашку и открыл дверь: — В чём дело? — Крематории сломаны. Я мгновенно проснулся: — Что?! — Все три крематория выведены из строя, — Параз выглядел бешеным: глаза выпучены больше обычного, всегда зализанные волосы стояли торчком, на подбородке капли пота. — Это шутка? Паразит, скажи, что шутка! Через час приезжает поезд с пассажирами, а у нас сломаны крематории! — Никак нет, герр комендант, не шутка. В семь утра начали чистить печи, хотели успеть до приезда поезда с тремя тысячами… — Ну и?! — Чисткой занимались узники и Зондеркоманда. — Подпольщики. Вычислил? — Шестеро узников, герр комендант, намеренно сломали печи. — А Зондеркоманда куда смотрела?! Помогала? — Стояла на шухере. — Сколько дней на восстановление печей? — Четыре, герр комендант. — Сколько у нас брёвен? — Много. Я отпустил Параз и стал одеваться. — Ушёл? — из ванной показалась Лаура. — Да. Одевайся, пожалуйста, мне нужно срочно на работу. Иди на кухню, помоги Ингрид с завтраком. Не смотри на то, что будет происходить в лагере. — Придёшь на завтрак? — Не знаю. У мне внеплановая казнь. Я первым покинул комнату. По договорённости Лаура выйдет через двадцать минут, чтобы не попасться на глаза офицерам. Подпольщики, они же сопротивление, есть везде. Обычно действуют скрытно, но случай с крематориями — открытый бунт. Параз ждал у бараков с группой заключённых и Зондеркомандой. — Это те, кто чистил печи? — Так точно. Шестеро, — Параз показал на побитых, — непосредственно сломали крематории. Остальные прикрывали. — Как вычислили? — Солдат пришёл проверить их работу и получил лопатой по голове. Умер на месте. Мозг вытек. Извините, герр комендант, я не удержался и побил жидов, — у Параза красные костяшки. Когда он разбудил меня, руки были чистыми. — Паразит, иди приведи себя быстро в порядок и займись брёвнами. Костёр разжечь здесь, — я показал на площадку между блоками заключённых, — возьми в лазарете банки с жиром. Пора их использовать. Надель встретит поезд и проведёт селекцию. Сначала я разберусь со скотами, а потом мы проведём казнь в банях. — Слушаюсь. Я остался с группой заключённых под дулами автоматов. — Опустите оружие! — приказал солдатам. — Ну что? Довольны? Хорошо поработали? Допустим, вы сломали крематории, и что дальше? — я ходил перед запуганными и побитыми заключёнными. У одного из губы торчал зуб. — А? Помогли своим? Думаете, сожжений не будет в ближайшее время? Намерены устроить полноценный бунт и сбить корону с моей головы? Идиоты. Вы же не только себе подписали смертный приговор. Сегодня весь лагерь окунётся в огненный кошмар. Вы, — я кивнул на заключённых и солдатов, — за мной. Казнь — это хорошо, но пытки лучше. Пыточная, комната четыре на четыре метра с железными кольцами в потолке, располагалась над подвалом, где периодически несколько сотен жидов мылось циклоном Б. — Подвесить к потолку. Снять обувь. Они должны еле-еле касаться пальцами ног пола. Заключённые разулись. Солдаты подвесили их за руки. — Жаль, не увидите Великий Костёр, — я закурил в открытую форточку, — очень-очень жаль, но вы его почувствуете. Запах будет превосходным. Нет ничего приятнее запаха горящей жидовской кожи, — я подошёл к подвешенному и выдохнул в глаза сигаретный дым. — Зондеркоманда, ну вы-то куда?! Вы и так шикуете по сравнению с простыми узниками! Заскучали? У вас жизнь сладкая, а? Такие вещи я не прощаю. Вшестером сломали печи, но крематории чистили тринадцать, — передо мной тринадцать подвешенных заключённых едва касались пола пальцами ног. — Солдаты будут навещать ежечасно. Не подохли ли вы?! Суток вполне достаточно. Возможно, завтра, я не решил, вас отсюда выпустят. Пойдёте в крематории исправлять свою работу. Я не убью вас. Захотите, сами подохните. Не хотите жить как свиньи, — я затушил о жидовскую щёку сигарету, — сдохните как люди. На улице солдаты приносили брёвна на костёр. — Герр комендант, — ко мне приближался Надель, — сколько банок с жиром понадобится? — Сколько нужно для двух тысяч? — Для быстрого сожжения? — О нет. Костёр прогорит до вечера. — Банок пять достаточно. Поезд привёз обещанные три тысячи заключённых. Две с небольшим тысячи попало в третью группу. За полтора часа мы с Паразом удушили прибывших. Можно было бы воспользоваться подвалом, но мне хотелось покончить с ними сегодня, чтобы каждый вынес для себя урок. Я поставил стул неподалёку от облитых жиром брёвен: — Паразит, выведи заключённых. Пускай посмотрят, куда приводит жидовское геройство. — Всех? — Прислугу не надо. Не отвлекай их от дел. Выводи Канады, Зондер, старых и новых тварей. Через две минуты узники выстроились вдоль проволоки. Зондеркоманда, не участвовавшая в бунте, на вагонетках привозила трупы к костру. Я закурил и отдал приказ Паразу: — Поджигай, — солдаты бросили на брёвна зажжённые спички. — Паразит, облей жиром трупы. Что-то они плохо горят. У нас есть фотограф? — Так точно. — Приведи. Фотографии для истории. Лейтенант привёл молодого фельдфебеля с аккуратной бородкой и фотоаппаратом на шее. — Фотографируй не меня, а костёр. — Слушаюсь, — он подошёл к горящим брёвнам. Фотографии получатся хорошими. Чёрный дым поднялся в небо. Я не слышал голоса трупов. Говорили живые: детский крик и плач возле проволоки. Мальчики. Девочки. В их возрасте я учился в школе и носил классическую форму. Дети смотрели на меня. Я здесь главный. Они слёзно кричали: — Пожалуйста, прекрати, ты меня пугаешь! Я во власти этой ужасной энергии. Всё правильно, чёрт возьми, вы должны бояться меня. В чьих руках теперь власть? У проволоки Бассо старшие. Орнелла не отводила взгляда от костра, Калисто — от коменданта. Отец Лауры никогда не примет меня. — Параз! — Слушаю, герр комендант. — Отправь письмо в Берлин. Закажи в Шлангенхёле пианино. — Пианино? — Заглушить крики жидовских отпрысков. Окна в столовой закрыты, чтобы не портить аппетит солдатам. — Завела протеже, Ингрид? — я взял тарелку с бутербродами. — Помощницу, герр комендант. Позади Ингрид из дверного проёма за мной подсматривала Лаура. — Она ела? — Сказала, что не голодна. — Дай ей пару бутербродов. — Она не… — Мне плевать. Затолкай в глотку! — я перевёл взгляд на Лауру. Мы общались глазами и понимали друг друга. — Она хорошая, герр комендант. Старается ради Вас, — Ингрид давно догадалась о нас. Не осуждала и не разносила сплетни. — Заслуживаю ли я её? — Она любит Вас. Меня как женщину не проведёшь. За версту чую искренность и намерения. Будь кто-то другой на месте Лауры, я бы назвала девушку дурочкой или самоубийцей. Вы с ней связаны, герр комендант. Между вами не любовь, что-то большее. У нас с Мартином такого нет. — Судьба. В организме обычного человека двадцать пять процентов жира, сорок процентов — у плотного. Натуральное топливо хорошо использовать для публичного сожжения. День подходил к концу, Великий Костёр горел. После починки печей нужно обязательно передать Наделю, чтобы он и дальше добывал жир у заключённых. Отличное топливо. Несомненно. Она пришла после отбоя. Без слов прильнула к губам и сняла майку. Я слышал, что женщины стонут от удовольствия под мужчинами, но Лаура молчала, изредка тяжело дышала. Я объяснял себе такое поведение боязнью, что её услышат в коридоре или соседней комнате, но сегодня заметил, что Лаура охладела ко мне. — Я напугал тебя утренним поведением? Она отвернулась и плотнее укуталась в одеяло: — Не поведением. Меня напугал костёр. До сир чую запах сожжённых тел. — Ты же понимаешь, почему я это сделал? — Да. — Считаешь монстром после этого? — Нет. — Боишься меня? — Ты обольёшь меня жиром и подожжёшь между брёвнами или выкачаешь жир для костра? — в голосе страх, ненависть и злоба. — Лаура, я люблю тебя и хочу жениться. Она повернулась с широко открытыми глаза: — Ты серьёзно? — Иди сюда, — я посадил Лауру на бёдра. — Когда война закончится, когда моя служба в Шлангенхёле закончится, я увезу тебя отсюда. Далеко-далеко. Где будем только мы вдвоём. Без слежки и осуждения со стороны. Никто не узнает в нас бывших коменданта и узницы. Мы сожжём одежду, я выкину медали. Война закончится, и мы начнём новую жизнь. Заживём, как два здоровых человека. Если захочешь… если не против, родим ребёнка. Я скептически отношусь к детям, не особо их люблю, но ты станешь хорошей мамой, как Орнелла, а ради вас я стану хорошим отцом. — Ты часто называл себя дураком, а я опровергала, но сейчас, Бурно, ты — самый настоящий дурак. — Почему? Ты против? Я говорю чушь? Она положила пальцы на подбородок и губы. Привычный жест перед поцелуем. — Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Мы вместе. До конца. Лаура, я не вижу смысла в жизни без тебя. Мундир штандартенфюрера всего лишь форма. Под ним моё тело, но ты знаешь мою душу. — Я не возьму твою фамилию. — Навсегда останешься Коротышкой. Она убрала пальцы и поцеловала. Мы снова занялись любовью, и Лаура снова молчала. Помимо шрама на виске, я носил второе клеймо — поставленный в детстве диагноз. — Мартин, готовь машину. — Мы куда-то едем? — Нет, я просто тебе сказал, чтобы ты прогрел машину. Для разнообразия. — Так, не понял, — потряс головой, — а когда я пойму? — Что за вопрос? Конечно мы уезжаем! — А куда? — В Циттау, на мою Родину. Последний раз я был в Циттау в 1933-м девять лет назад. — Навестим Ваших родителей? — спросил Мартин на выезде из Шлангенхёле. — Нет. Едем к доктору. — Вы заболели? Это какой-то специальный доктор за триста пятьдесят километров отсюда? — Да. Детский психиатр. Спустя пять часов мы прибыли в центр города. Дом Морицев в полчасах езды отсюда, но меня туда не тянуло, там меня не ждали. — Побудь в машине. Я направился в больницу, куда однажды мать привела четырёхлетнего меня. Сколько сейчас Рихтеру? Около восьмидесяти. Работал ли он? — Штандартенфюрер! — поприветствовала медсестра на первом этаже. — Уважаемая фройлен, подскажите, доктор Рихтер работает? — Да, штандартенфюрер. Второй этаж кабинет номер… — Благодарю, я помню. Лестницы. Чёртовы ступеньки! Коридор пуст, Рихтер не занят. Я постучался в дверь. — Войдите, — постаревший, но знакомый голос. Седой старик в очках трясущейся рукой заполнял бумаги. — Штандартенфюрер, — встал из-за стола. — Чем могу быть любезен? Не узнал. Последний раз мою фотографию напечатали больше двадцати лет назад. Циттау забыл Бруно Морица. — Сядь, Рихтер, и не любезничай. Я не для этого сюда приехал и, тем более, не за твоей медицинской помощью. Он замер в непонимании. Догадался, что я знаком с ним, но сам не мог вспомнить меня. — Не узнаёшь, нет? — Память подводит, штандартенфюрер. Я работаю с детьми. Вы — мой пациент? Ко мне не приходят выросшие пациенты. Я сел на стул для посетителей, как в четырёхлетнем возрасте. Слева на кушетке сидела мать. — И всё же не узнаёшь? — Простите, штандартенфюрер. Как Ваше имя? Может быть, тогда я вспомню. — Назови моё имя. Кое-что напомню. Мне было четыре, когда мать привела сюда. Ты задавал дурацкие вопросы, просил нарисовать дурацкие рисунки. Я молчал и не рисовал. Ты беседовал с моей матерью, огласил диагноз и расписал дальнейшую жизнь. Был уверен, что я не понимал ваш разговор, но я многое понял, а что не понял, запомнил. Вспоминаешь, Рихтер? Он тяжело сглотнул. Вспомнил. — Ты сказал, что я могу быть нормальным человеком, если родители научатся жить со мной. Они не научились. Они сошли с ума. Я дал им то, о чём ты их предупреждал. Я дал им сына-идиота и свёл с ума. Рихтер, назови моё имя. — Бруно Мориц. — Превосходно. А теперь скажи, — наклонился к столу, — я похож на идиота? — Никак нет, штандартенфюрер. Он уважал и боялся меня из-за звания. Достаточно одного моего слова, и его отправят на смерть. С Рихтером следует поступить иначе. Страх не в звании, а во мне. — Я приехал к тебе из концентрационного лагеря, чтобы задать главный вопрос в жизни. Объясни мне, штандартенфюреру СС Бруно Морицу, почему ты поставил ошибочный диагноз четырёхлетнему мальчику? — Я был уверен в диагнозе. Ваше поведение говорило, что Вы больны. — Молчание? Незаинтересованность в тебе? Эти факторы сподвигли назвать меня идиотом? — я разговаривал с ним спокойным и тихим тоном. Чтобы напугать, не обязательно орать. Очень часто люди боятся спокойствия, а не агрессии. — Да, штандартенфюрер. — Ты не предполагал, что я просто не хотел с тобой говорить, что ты мне не интересен, что я не хочу тебе рисовать? — Я давно отогнал от себя такие мысли. В молодости, когда стал психиатром. Бывало поначалу я часто путал замкнутость и смущение ребёнка со страшной патологией развития. — В тот раз ты тоже запутался, Рихтер. Стеснительного мальчика клеймил идиотом. Я живу с этим всю жизнь. Как тебе живётся, Рихтер? Не задумывался, что элитный психиатр вроде тебя снова допустит ошибку? — Я признаю вину, штандартенфюрер, — губы задрожали. — Диагноз поставлен неверный. — Мне не нужно твоё признание. — Извините меня за… — Мне не нужно твоё извинение, — Рихтер снял очки. Приготовился к заключению в лагерь. — Мне нужно моё дело. Найди его. Через сорок минут Рихтер нашёл документы в архиве. Переступив порог кабинета, он чуть не рухнул замертво. На первой странице тонкой папки моя детская фотография. Фотографировал лично Рихтер. Я оторвал снимок и бросил папку в раковину. — Доказательство нашего существования — фотографии. Фотографии говорят о существовании человека, — я поджёг папку спичкой. — Бруно Мориц не был твоим пациентом. Запомнил, Рихтер? — Так точно, штандартенфюрер. — Ты не ставил идиотию четырёхлетнему стеснительному мальчику, — я приблизился к Рихтеру за столом. — Если я спрошу, кто был самым лучшим художником в Циттау, что ты ответишь? — Зеэв Бледер. Его искусство мало кто понимал. Зеэв не просто рисовал, он передавал суть картины. За обыкновенными красками спрятан смысл. В портретах на холстах Зеэв показывал души шедевров. — Где Зеэв? — Уехал. Очень давно. Не смирился, что Циттау окрестил его тупицей. — Куда? — Хемниц. В 1892-м. Сейчас ему должно быть около семидесяти. Неизвестно, жив ли Зеэв, он — еврей. — Видишь его? — я показал детскую фотографию. — Он не был в этом кабинете. Ты его не видел. Мальчика больше не существует. Существую я — комендант концентрационного лагеря. Я засунул фотографию в рот. Сложно разжевать толстую бумагу. Стакан воды не помешал бы. Протолкнул двумя пальцами. С огромным трудом и мыслями о рвоте проглотил себя. Отныне нет четырёхлетнего Бруно Морица, которому поставили идиотию. Мартин курил у кюбельвагена: — Миленький городишко Ваш Циттау. Будто бы живёт своей жизнью. Где-то в тех краях жил мой дед. Жаль, не свиделись. — Поехали домой. По дороге в Шлангенхёле я задал вопрос: — Что подарить женщине на день рождения? Мартин посмотрел в зеркало заднего вида: — Что любят женщины? Золото, украшения, что-то яркое и дорогое. Они стремятся выглядеть красиво, но их красоту можно подчеркнуть тем, что под стать им самим. Я бы подарил Ингрид браслет, но она постоянно на кухне, готовить с ним неудобно, поэтому предпочёл бы небольшие и аккуратные серьги. Они не отстегнутся и не упадут в кастрюлю с супом. У Лауры не проколоты уши. Узница с серьгами будет выглядеть странно. — Не знаете, что нравится Вашей женщине? Улыбка на лице Мартина исчезла. Он понял, о ком я говорил. Осуждал связь коменданта с узницей. — В том-то и дело, что знаю её как свои пять пальцев. Хотел удивить, но это ни к чему. Она совсем другая, не такая, как все. — Ну да… ну да, — бормотание с осуждением. Лауре нужна свобода. Ей тяжело в каменных руинах без свежего воздуха. Вечером Лаура стригла ногти на левой руке. В несгибаемой не мог держать ножницы. На больной руке подстригал, на здоровой обгрызал. — Я сегодня ездил в Циттау. — Его ещё не разрушили? — Не собираются. — Зачем ездил? — К Рихтеру. — Он живой? — Лаура оторвалась от своего занятия. — К сожалению, да, — после паузы продолжил: — Всё было ошибкой. Я не идиот. Рихтер признал вину. — Его признание было важно для тебя? Моих слов недостаточно? — Я хотел, чтобы он увидел меня и понял, что не прав. В дверь сильно постучали. Лаура резко подскочила со стула и отошла к шкафу. От последующих ударов дверь открылась. — Не рассчитал, герр комендант, — в руках бутылка шнапса. — Мартин, что тебе? Он посмотрел на Лауру и скривил губы. Всем видом демонстрировал, что её присутствие ему противно. — Поговорить с Вами. Как мужик с мужиком, — язык заплетался. О чём говорить с пьяным? — Оставишь нас? — обратился к Лауре. Она покорно кивнула и шагнула к двери. Мартин преградил путь. — Пропусти её. Это приказ. Он неохотно убрал руку, попуская Лаура. — Что Вы творите?! Как можете так поступать?! — Успокойся и сядь. — Нет! — Мартин метался по комнате с бутылкой в руке. — Как же меня это достало! Вы обещали, что не коснётесь жидовской девки! Говорили, что ненавидите их! И что получается? Не держите обещаний? — Мартин, не ори и сядь… — Да пошёл ты! Твои слова ничего не значат! Ты же нацист! Днём убиваешь свиней в печах, а по ночам имеешь лысую тварь во все щели?! — Я не позволяю себе грубых высказываний в сторону Ингрид. Переосмысли своё поведение. Ты перед штандартенфюрером, сержант, — какой толк орать на него? Он же в стельку пьяный. — Я выполняю все твои приказы! Я вычистил чёртовы печи и раздал чёртов прах детям! Я сделал это, потому что уважаю тебя! Уважаю тебя! У многих солдат кумир — фюрер, но у меня — ты. Я хотел быть похожим на тебя… — Мартин отпил шнапс. — Хотел так же держать себя в руках, как ты. Твоё спокойствие, твоя серьёзность, твоя сдержанность. Мне не достать до тебя! Ты упал в моих глазах после связи с жидовкой… И знаешь что? Я сам виноват. Ты был прав. Я подложил её под тебя. Нужно было застрелить суку, когда ты приказал. — Дай бутылку. — Застрели меня прямо сейчас, но знай, я высказал всё, что думаю о тебе и о твоей шлюхе! — он передал бутылку. — Сядь, — подвинул ему стул. — Я не застрелю тебя. Понимаю твои чувства, но и ты пойми меня. — Не пойму. Слишком прямолинейный и чопорный, в отличие от тебя. Слишком молодой и глупый. Если не застрелишь меня, завтра я уеду. Не выдержу продолжения клоунады. Обещаю, что не скажу про тебя и жидовку, — Мартин отвернулся, сдерживая слёзы. Я отпил шнапс и поморщился: — Лаура не еврейка. Итальянка. — Они все так говорят, даже пометки у номеров соответствующие носят. Кровь у всех поганая. — Я не убью её, Мартин. Я знаю Лауру с детства. Он перестал бродить по комнате и остановился. Взял из моей руки бутылку. — С этого момента поподробнее, — сел на пол и прислонился к дверце шкафа, как в начале нашей службы в Шлангенхёле. — Мы вместе росли, жили в соседних домах. Наши родители общались. — Прóклятый Циттау, — Мартин сделал глоток. — Война разлучила нас на двадцать восемь лет, другая соединила. Мы были молодыми, когда расстались, и мы постарели, когда снова встретились. — Расскажите о Лауре. — Она залезала к нам в дом, желая посмотреть, как я играю на пианино. Мы прогуливали уроки, чтобы проводить время вдалеке от посторонних. Она учила меня итальянскому, а я играл ей Моцарта и Бетховена. Мы воровали подсолнухи у Шнайдера и смотрели на звёздное небо. — Шнайдера? Мой дед носил фамилию Шнайдер и славился самыми вкусными подсолнухами. Я не застал его. Он умер в 1920-м. Мир невероятно тесен. Мог ли я знать, когда ночью мы убегали от Шнайдера, что, повзрослев, встречу его внука? — Он так храпел, что перекрикивал шёпот, — я улыбнулся от воспоминаний. — Было темно, твой дед не увидел наших лиц. Мы частенько воровали у него подсолнухи, но помогали по хозяйству. Он считал нас добрыми и хорошими ребятишками, но когда мы его обворовывали, обзывал дурачками. Шнайдер не знал, что мы — те самые воришки. Помощь была платой за проделки по ночам. — У Вас было счастливое детство? — Когда Лаура была со мной. Я ценил каждый миг, проведённый с ней. — Простите меня. Я — болван. Наговорил гадостей. Готов заплатить. — Перестань. Ты не слышал, что я наговорил Лауре, когда не узнал её. — Извинюсь перед ней. Я был не прав, — Мартин отпил из бутылки. — Кажется, я помешал вам двоим, — поднялся с пола. — Теперь ты всё знаешь. — И понимаю. Для меня останется тайной, каково это: встретить давнюю любовь в концлагере, когда влюблённые по обе стороны. — Не знаю, что делать… как пережить… — Запихнём Лауру в кюбельваген и увезём отсюда. — Куда? Было бы неплохо, но куда увезти? У неё же на лице написано, что она — еврейка, хоть и не еврейка. Её поймают в первом же населённом пункте и отправят в Аушвиц. — Уезжайте с ней. — Гиммлер и Геббельс знают, что я здесь. Скорее всего, и фюрера поставили в известность. Мартин, я ношу громкую фамилию, но если убегу, меня сразу же найдут, потому что им это нужно. Нет, побег не вариант. Лаура останется здесь под моим присмотром. С ней ничего не случится, если она будет у меня перед глазами. — Когда у неё день рождения? — Через две недели. — Ей не нужны украшения. Она не такая женщина. Лаура обрадуется простому мужскому вниманию. — Я уже решил, что подарю. Надеюсь, ей понравится. — Помните наш разговор в столовой об идеальной женщине? Я представлял Ваш идеал совсем иначе. — И как же? — В точности не вспомню, но теперь я не представляю никого на месте Лауры. Может, так бывает, что люди созданы друг для друга? — Не говори никому, ладно? Лаура — моя прислуга и не более. — Ингрид нельзя? Она добрая, она поймёт. — Ингрид знает. — Как?! Раньше меня? — Она не знает, кто Лаура на самом деле. Уверена, что мы с Коротышкой всего лишь развлекаемся. — Коротышка? Почему «Коротышка»? — Потому что маленькая и юркая. — Придумаю Ингрид какое-нибудь прозвище, — Мартин замер у двери: — Вы вдвоём стащили из моей комнаты еду и шнапс на день рождения фюрера? — Это была её затея. Она сломала Железный крест! — Потрясающая женщина! Я начинаю в неё влюбляться, герр Бруно. Будьте начеку. Мы засмеялись на безобидную шутку. У Мартина была Ингрид, у меня — Лаура. — Иди и позови обратно Коротышку.