ОАЗИС. АКТ II. СИМФОНИЯ ПЕЧАЛЬНЫХ ПЕСЕН

ЗМЕЙ В ЗМЕИНОМ ЛОГОВЕ

— Хайль Гитлер! — поздоровался часовой. — Хайль. — Ваши документы, штандартенфюрер. Часовой долго рассматривал фотографию и вчитывался в фамилию. — Ваша фамилия Мориц? Вы — родственник коменданта? — Это что-то меняет? Ты не пропустишь меня? Он оглядел монокль и чёрную форму: — Никак нет, штандартенфюрер. Проезжайте. Добро пожаловать в Шлангенхёле. Солдаты убрали ограждение, кюбельваген проехал на территорию лагеря. Брат не знал о моём приезде. Я относительно недавно, пару месяцев назад, узнал, что он почти два года работал комендантом концентрационного лагеря. Да ещё какого! Шлангенхёле — Аушвиц на немецкой земле. Я подъехал к административному зданию. Запах. Гниение и гарь. За годы службы в Аненербе я видел и чуял многое, но позабыл, что от живых людей может исходить омерзительный запах. От ещё живых людей. Из административного здания вышел светловолосый сержант. На молодом лице морщины не от старости. — Хайль Гитлер. — Хайль. — Сержант Ланге, личный помощник коменданта. — Заместитель? — Никак нет, штандартенфюрер. Должность заместителя занимает другой человек. Могу полюбопытствовать, с какой целью Вы приехали к нам? Шлангенхёле никого не ждёт. В лагере обычные солдаты по-другому разговаривали. Будь мы за его пределами, я бы сделал ему замечание, но сейчас промолчу. Шлангенхёле — абсолютно не мой мир. — Личная встреча с комендантом. Можно к нему? — У Вас есть разрешение на приезд? — Моих погон недостаточно, сержант, чтобы пропустить к коменданту? — я подошёл к нему вплотную, но тот не шелохнулся. Люди здесь совершенно другие. — Как Вас представить? — Скажи коменданту, что к нему приехал старший брат. Секретарь не поздоровался. Сержант Ланге открыл передо мной дверь и пропустил в кабинет. Мой брат за столом вполоборота. — Герр комендант? — Спасибо, Мартин, свободен. — Слушаюсь. Дверь за спиной захлопнулась. Брат не предложил присесть. — Твой личный головорез? — я снял фуражку. — Водитель. — У тебя есть водитель? — Я не умею водить машину. Без разрешения я занял стул. Брат не повернулся ко мне. — Как у тебя дела? — Ты сюда приехал, чтобы это спросить? — Да. Почему нет? Мне интересно, как дела брата. — Хорошо. — Ты — штандартенфюрер. Здорово. Тебе идёт. На груди сколотый Железный крест и два таких же ордена, как у меня. — Откуда узнал, что я здесь? — Не от тебя уж точно. Ты не потрудился сообщить мне. — Я спросил, кто тебе сказал, что я здесь? — В Берлине подслушал разговор двух офицеров. Они обсуждали гауптштурмфюрера, которого переводят из одного концлагеря в другой. Дословно: «Ему не повезло. Его отправляют к Змею в Шлангенхёле». Тогда-то я и понял, где ты. — То есть всё это время тебе было плевать, где я и что со мной. — Я знал, что ты живёшь в Дрездене. Родители сказали. Я не думал, что ты пойдёшь на войну. — Доктор решил иначе. — О чём ты? — Не знаешь? — он повернул лицо в анфас. Правая сторона без изменений. — Меня Геббельс призвал на войну. Твой любимый Йозеф лично написал мне письмо. Между фюрером и доктором я выбирал Геббельса. Меня поражало его умение говорить перед толпой и завораживала способность доносить ложь, в которую все верили. — Да, пожалуй, и я бы не отказался от такого призыва на войну. Ты здесь два года. Как тебе тут? — Ты понимаешь, где находишься? — Конечно, в концентрационном лагере. — Хорошо. А ты понимаешь, что здесь делают? — Уничтожают евреев. — Замечательно. Какими методами, знаешь? — Слышал. Брат разговаривает со мной как с глупым ребёнком, а я старше его на восемь лет. — Я тоже кое-что слышал перед приездом сюда, но слухи — это одно, а действительность перед глазами — совсем другое. — Да, понимаю, не всякого офицера поставят комендантом лагеря, это ответственная должность. — Дело не в ответственности, Удо. Не всякий офицер в состоянии ежедневно проводить казни. — Ты… сам проводишь казни? Зачем? Есть же солдаты. — Зачем они мне, когда я в состоянии высыпать циклон Б на мерзких свиней? Он самолично их убивал. Всех. Это не выстрел в голову. Брат ежедневно наблюдал мучения заключённых. — Ты… ведёшь какой-то список? Скольких людей ты уже уничтожил? — Людей? — левая бровь изогнулась. — Люди не носят полосатую робу. Они — скот. Унтерменши. Не знал, что, одеваясь в чёрную форму, ты жалеешь евреев. — Я их не жалею, но и не убиваю. Моя работа заключается в другом. — Я тоже здесь никого не убиваю, — показал левую кисть. — В моей руке нет оружия. Он спятил. Я не видел, как брат сходил с ума в Шлангенхёле, но сейчас передо мной сумасшедший. — Восемьсот тридцать тысяч восемьсот шестьдесят два. — Ты всех их убил? — Они сами себя убили. — Сами зашли в газовую камеру? — За руку их не заводили. Я закрыл рот ладонью. Мне никогда не понять то, что происходило в лагерях. Тяжело принять факт, что младший брат стал палачом. Скольких людей он расстрелял из пулемёта? Ничтожное количество по сравнению с тем, что он творил здесь. Его руки не в крови, они в человеческом прахе. — Помнишь Массимо Ломбарди? — Протезист? Который тебе ногу сделал? — Я срезал кожу с его спины и отправил в Майданек Ильзе Кох. Она прислала мне в ответ фотографию чудесного кресла, обшитого удивительным татуированным куском еврейской кожи. Ильза оценила мой подарок. — Ч… чт… что ты сделал? — в горле пересохло. — Это же Массимо… Ты ходишь на его ноге… — Деревянной ноге, сделанной евреем. — Какая разница, Бруно?! Это же Массимо! — И что? Он — еврей. Ломбарди попал в Шлангенхёле и получил по заслугам. Я закрыл лицо. Массимо не заслужил такую участь. Синьор Ломбарди. Меня зовут Удо Мориц. Мы с Вами не знакомы, но у нас есть общее: мой младший брат Бруно. Массимо, прошу Вас не как офицер, а как старший брат, умоляю, помогите Бруно. Родители держат его дома взаперти. Он не передвигается на протезе много лет. Сходит с ума. Я не могу помочь ему, Бруно не примет мою помощь. Только Вы можете вытащить его из Циттау. Вместе с письмом я отправляю деньги. Потратьте их на Бруно. Он любит Вас и дорожит Вашей дружбой. Пообещайте мне две вещи. Бруно не узнает об этом письме. Массимо, пожалуйста, спасите моего брата.

Оберст Удо Мориц

Мюнхен, Германия

1927 год.

Герр Мориц. С превеликим сожалением сообщаю, что Ваше письмо я получил неделю назад. Обстоятельства сложились таким образом, что много лет я жил в Италии и только неделю назад приехал в Германию. Прочитав Вашу просьбу, я тут же отправился в Циттау. Вы не солгали, герр Удо. Бруно в ужаснейшем состоянии. Я сделал всё, что было в моих силах. С прискорбием пишу эти слова, но считаю герра Отто и фрау Беата худшими родителями на свете. Простите за моё высказывание о Ваших матери и отце. Ни одна мать и ни один отец не допустит, чтобы их ребёнок обезумел. На данный момент Бруно проживает в Дрездене. Надеюсь, переданная информация станет полезной и не разойдётся по стране. Присланные Вами деньги я положил себе в карман в уплату за новый протез для Бруно. Молю святого Рафаэля, чтобы новая нога прослужила долгую и надёжную службу. Герр Удо, я выполнил Вашу просьбу. Бруно не узнает о письмах. Он считает меня спасителем, однако мы с Вами знаем, что это не так. Вы поступили правильно. Ради дорогого тебе человека, стоит идти на такие поступки. Да успокоит Вашу душу святой Рафаэль.

Синьор М. Ломбарди

Лейпциг, Германия

1933 год.

— Почему тебе не стыдно? — наконец произнёс я. — Я здесь главный. Передо мной самый жестокий человек на свете — мой брат. Я спас его из Циттау и явил миру монстра. — Что ты хотел услышать, Удо? — он сел ровно за столом. — Ты же так любишь слушать других. Что видишь перед собой? Я покачал головой. Не было смысла отвечать. Отвлёкся на серебряный браслет, чтобы не смотреть брату в лицо. — Монстра? Чудовище? Удо, кто-то должен делать то, что делаю я. — Есть грань во всём. — На войне нет грани. — Это не война, это лагерь. У заключённых нет оружия, они безоружны. Всё равно что убивать животных. — Верно. Они — животные, звери, насекомые. Когда крыса жрёт у тебя из тарелки, ты убиваешь её. Когда комар пьёт твою кровь, ты прихлопываешь его. Здесь такой же смысл. В отличие от тебя, Удо, я не копаюсь в человеческих костях. Я сжигаю тела до пепла, чтобы не оставалось следов. — Ты болен, Бруно. Мне тебя не понять. — А мне не понять человека, назвавшего собаку Паучихой. Гиммлер знает, что его подопечный сентиментальный? Будь он здесь, одним бы движением оторвал твои погоны. Чёрная форма тебя не красит, Удо. Её заслуживает сильный человек — это не про тебя. — На себя намекаешь? — Слухи, — брат откинулся на спинку стула, — ненавижу их. Предпочитаю видеть глазами, — он поднялся, опираясь на трость. — Пойдём. Кое-что покажу тебе. — Что? — Тебе понравится. Не сомневаюсь. Он проводил меня к баракам у колючей проволоки. Передо мной предстали бани с трубами — газовые камеры. Густой чёрный дым шёл из крематориев. Кровь в венах забурлила. — Шёрке, приведи любых четырёх узников. На свой вкус. Они не мылись. — Слушаюсь, — гауптштурмфюрер в очках-авиаторах зашёл за колючую проволоку. — Что ты задумал? — Я же сказал, хочу кое-что тебе показать. Идём, нам на чердак. Поднимаясь по лестнице, я обернулся на гауптштурмфюрера, ведущего к баням заключённых. На чердаке брат нажал на выключатель, приставил трость к стене и подошёл к медицинскому столику. — Видел когда-нибудь циклон Б? — Да. Он надел противогаз: — Извини, один. На твоём месте я бы задержал дыхание. Откроешь банку? — Я не притронусь к яду. — Да уж, ты без перчаток. Одно попадание на кожу, и ты труп. — Я не буду на это смотреть… — Нет, ты останешься и будешь смотреть! Для этого, Удо, ты сюда приехал! Чтобы увидеть меня! Я слышал топот на первом этаже. Заключённые переходили из одной комнаты в другую. Брат надел перчатки и взял банку с гранулами. Он считал своё лицо уродливым, но противогаз делал его безликим. Я отошёл подальше, но мне доходчиво намекнули на место у трубы в полу. Брат открыл крышку и заставил посмотреть вниз. Четверо голых в темноте: трое мужчин и женщина подняли на меня объятые страхом глаза. В руках мыло. Я закрыл рот ладонью и задержал дыхание, когда яд высыпался на заключённых. — Смотреть здесь не надо, — брат закрыл крышку. — Слушай. Десять минут. Это были самые ужасные десять минут в моей жизни. Я опустил голову и заткнул уши. Освободившись от противогаза, брат смотрела в окно на небо. Я и представить не мог, что человек может так кричать… а потом настала тишина. Это кошмар. Мне нечего сказать. На улице нас ждали четверо в полосатых робах. — Отнесите трупы в крематорий. — Я не пойду в крематорий, — наотрез заявил я, когда спустился по лестнице. — А что такое, Удо?! Страшно?! — в единственному глазу лопнули сосуды. — Не привык работать с живыми и с мёртвыми отказываешься?! Не ты их убил и не я! Будь мужчиной и проведи их в последний путь с достоинством. В крематории несколько солдат, трупов на полу в три раза больше. — У-у-у, такими темпами мы и к вечеру не сожжём. Убирайтесь отсюда! Солдаты ушли, не сняв перчатки. Заключённые внесли новые трупы. — А вот и новенькие! Я отвернулся, затошнило от запаха и вида застывшего в конвульсиях тела. — Имей совесть и не смей здесь блевать! — брат нагнулся над трупом. — Поможешь на правах старшего брата? Я подошёл к нему, не зная, что делать. — Для начала открой муфель. Внутри непрогоревшие кости. В нос ударил запах сожжённых плоти и волос. — Бери под левую руку, я — под правую. Я прикоснулся к трупу, сдерживая желания убежать подальше из крематория. — Надо же! Кто бы подумал? Двое одноруких штандартенфюрера затаскивают в печь еврея! Ха! — Можно без комментариев? — Ты же любишь поболтать. Я поддел труп культёй, кладя в муфель. — Он худой. Подкинем дровишек. — Что? — Видишь, сколько места он занимает? Несколько поместится. На полу труп ребёнка — мальчик лет пяти. Брат грубо схватил его за шею, отчего голова неестественно задвигалась, и кинул в муфель к первому трупу. От ужаса я зажмурил глаза и поймал выпавший монокль. — А теперь жир, — брат встал над полной женщиной. — Мы специально откармливаем некоторых ради жира. Как показала практика, с ним отлично горят трупы, — я представил мать. Она тоже полненькая. — Удо? Очнись! Я взял голую женщину под руки: — Нам не поднять её. — Постарайся! Не разглядывай, это неприлично! Большая грудь, складки на животе, три подбородка, толстые ляжки. Жир. Много жира. Жир хорошо горит и воняет. Мы вдвоём подняли с пола труп. Брат крепче и сильнее меня, он с грохотом бросил толстое тело на худого мужчину и ребёнка. — Отлично, — отряхнул мундир. — Может, ещё кого-нибудь? — оглядел оставшиеся трупы. — Достаточно. В муфеле нет места. — Хм, да, ты прав, — он всем телом надавил на ручку и задвинул муфель. — Кнопку нажмёшь? Я нажал на кнопку, печь зажглась. — Не сложно, правда? Быстро привыкаешь. Показательное шоу закончилось. На улице я хватал воздух ртом. На языке привкус пепла. Чёрный мундир вонял гарью и трупами. Рвотный позыв скрутил пополам, я закашлял. Брат закурил: — Тянет блевать, найди себе ведро, но не смей блевать на мою землю и траву. Мимо меня проходили солдаты, из столовой выходили солдаты, молодые медсёстры курили возле лазарета. Им всё равно. Они жили в кошмаре и не замечали его. Они привыкли. Это их жизнь, и это сущий кошмар. — Нравится? — Что именно? — Шлангенхёле. — Бредишь? — я заглушал рвотный позыв, тяжело сглатывая слюну. — Нужно быть ненормальным, чтобы здесь работать! Тяжелая рука сдавила шею сзади. Брат резко поднял меня и развернул лицом. — Я ненормальный? — сигарета в выпрямленных пальцах. — Ответь мне! Если ты — трус и слабак, это не значит, что я ненормальный, раз истребляю недолюдей. Каждый выполняет свой долг перед Родиной, Удо, и я его выполняю так. Ты когда-нибудь получал удовольствие от того, что делаешь, от своей работы? Ах, да, ты же копаешься в земле в надежде найти что-то стоящее, как такое может не нравиться? Мне очень нравится моя работа, потому что, в отличие от тебя, я вижу результат, и я очень доволен им. Рейхсфюрер намеренно поставил двоих Морицев в свои организации. Разных Морицев в две разные организации, — он сильно сжимал горло. — Кем будет доволен, как думаешь? У кого из нас на мундире появится второй Железный крест? В этот раз я обгоню тебя по наградам. Нет смысла говорить ложь. В этой войне между нами двумя победил я. — Родители тебя не похвалят. — Плевал я на их похвалу! Они понятия не имеют, где я и что делаю! По моей воле они бы тоже оказались здесь. Я бы с удовольствием посмотрел, как ты кладешь их старые и сморщенные тела в муфель. — Ты болен! — я со всей силы оттолкнул его. — Ты больной, Бруно! Что ты творишь! Господи, что ты творишь?! — заключённые и солдаты отвлеклись на мой крик. — Господи?! Господи?! Это не место Господа! Бога здесь давно нет! Грубый голос звучал из преисподни, мышцы шеи сильно натянулись под кожей. Я почувствовал себя мальчиком, которого ругают за проступок. Больно и страшно. Брату достаточно сделать шаг, чтобы замахнуться и выбить монокль вместе с глазом. Он подошёл и тихо сказал: — Убирайся прочь, Удо. Чтобы больше никогда не появлялся в моём Логове. Стук трости по земле. Сама смерть обошла меня стороной. Хотелось кричать от несправедливости. Мне не стыдно за то, как брат обошёлся со мной на глазах перед лагерем. Мне стыдно за время, в которое мы жили. Брат стал жестоким из-за него. Как важно время и место, когда ты родился. Пару минут я приводил себя в чувства. Чёрный дым валил из трубы крематория. Неизвестно, куда ушёл брат, возможно, вернулся в кабинет. Заключённых за проволокой становилась больше. Они разбирали дерево и камень. Невысокий мужчина выхватил из рук женщины тяжёлый камень и прикрикнул на неё. Речь не на немецком, скорее на итальянском. Почему они казались мне знакомыми? Я подошёл к проволоке и пригляделся к мужчине: — Калисто…? Он встал как вкопанный с камнем в руках. Женщина поднялась с корточек. — Орнелла…? Бассо. Наши соседи. Я схватился за проволоку. — Лаура тоже здесь?! Из группы заключённых вышла небольшого роста женщина с обритой, как у всех, головой. — Здравствуй, Удо. С годами голос погрубел, но черты лица остались неизменными. Калисто и Орнелла отдалились к бараку. Земля ушла из-под ног. — Бруно знает, что ты здесь?! — Нет. Мы прячемся от него. — Сколько? — Два года. Девочка, что жила с ним по соседству, его подружка находилась с ним в одном концлагере, и вновь их разделяло ограждение. — Почему? Почему так получилось? — меня колотило от негодования и несправедливости. — Удо, я сдержу данное тебе обещание. Бруно не узнает, что в 1917-м ты увёз меня из Польши в госпиталь. Я приехал в пригород Польши и сообщил Лауре, что Бруно сильно пострадал на войне. Тогда я считал, что её поддержка ему необходима. Лаура собралась, и я отвёз её в госпиталь, не предупредив Бассо старших. Мы придумали легенду о газете на случай, если когда-нибудь им предстоит увидеться и поговорить. — Лаура, мне жаль… Мне так жаль… — впервые за время пребывания в Шлангенхёле я не сдержал слёзы. — Жалостью ты никому не поможешь, Удо. В жизни так случается: лучшие друзья оказываются по разные стороны. Она держала Бруно за руку и поцеловала в губы на прощание. Кто поцелует её в газовой камере? Мы отошли от проволоки, не попрощавшись друг с другом. Больше я не увижу Лауру. Стоя на перроне, я до конца не осознавал, на что способен комендант. Он снял кожу со спасшего его протезиста. Что сделает Бруно с девочкой, что жила с ним по соседству?