ОАЗИС. АКТ II. СИМФОНИЯ ПЕЧАЛЬНЫХ ПЕСЕН

ПОД АУШВИЦЕМ

Миллион пятнадцать узников к середине 1943-о было уничтожено в Шлангенхёле. Я казнил миллион за два года. Рейхсфюрер СС Гиммлер прислал письмо, в котором сообщил, что я награждён Железным крестом 1-го класса. Счёт 2:1. Я победил Удо. — Тебе обязательно ехать в Бранденбург? — спросила Лаура, когда я одевался. — Эту награду не передают в конверте. — Гиммлер лично вручит? — Нет, через офицера. — А офицер не может приехать в Шлангенхёле? — Я не хочу. Не люблю, когда чужие приезжают в моё Логово. Погода хорошая, почему бы не прокатиться? — я застегнул мундир и повернулся к Лауре: — Обещаю, туда и обратно. — Мартин не съездит за ним? — Сержанту почётную награду не передадут, — я отметил печаль на её лице. — В чём дело? Что с тобой? — Не хочу, чтобы ты уезжал, — она пригладила галстук. — Из-за поезда? — Ты оставляешь Шёрке за старшего, а через полчаса приезжает поезд с новыми заключёнными. — Шёрке встретит поезд и проведёт казнь. Я так делаю каждый день. — Но каждый день ты не уезжаешь в это время. — Чего боишься? — Я остаюсь одна, без тебя, без Мартина. — С тобой ничего не случится. Обещаю, я мигом. Не задержусь. В моё отсутствие помоги Ингрид на кухне. — Куда повесишь новый крест? — На галстук. — Им ты гордишься? — Для того, чтобы его получить, я не изуродовал себя, как в прошлый раз. — А мне старый больше нравится, — Лаура ударила пальцами по ордену. — Он особенный. — Чем же? Что ты его сломала? — В тот день мы впервые поцеловались. — Я разрешу погнуть новый крест, он тоже станет особенным, — я склонил голову и поцеловал Лауру. — Может, не поедешь? — Не будь маленькой! Я же тебе объяснил! Я уезжаю максимум на полтора часа! — не ведая того, я произнёс эти слова грубее, чем предполагал. Лаура опустила голову, словно испугалась. — Извини, я погорячился. Мы попусту тратим время. Вместо того, чтобы болтать ни о чём, займёмся делами. — Не буду задерживать. Для тебя это важно. Прости, я веду себя неправильно. — Я рад, что ты это понимаешь. Дурачиться неплохо, но к важным вещам следует подходить по-взрослому. Особенно, когда дело касается награды. Хорошо, хоть кто-то ценит мою работу, — я надел фуражку и взял трость. — Пока. Скоро приеду. Выйдя в коридор, за закрытой дверью я услышал, как Лаура сказала себе под нос: — Порой нам лучше оставаться детьми, потому что дети не делают таких вещей. Мартин завёл кюбельваген. — К Вашим услугам, герр Бруно. — Ты, на удивление, хорошо выглядишь. — Есть повод. — Расскажешь по дороге. Я сел в машину. Из административного блока выбежал Шёрке. — Герр комендант! Герр комендант! — Ульрих, не сейчас, я уезжаю. — Герр комендант, пришло новое постановление относительно поезда… — Что? Не приедет? — Приедет… — Вот и отлично! — Но нас просят отправить… — Отправляй. Что просят, то и отправляй. У нас полно одежды и драгоценностей. — Не в Берлин, герр комендант. Хёсс из Аушвица просит… — Шли всё, что он просит. У них нелёгкая ситуация. Полный лагерь заключённых, крематории работают без остановки. Мартин, поехали. У меня нет времени. — Так точно. — Но, герр комендант, — закричал Шёрке вслед отъезжающему кюбельвагену, — Вы отдаёте мне приказ следовать постановлению? — Да. Уж лучше это сделаешь ты. Я не люблю следовать чужим правилам. Шёрке стоял на месте с листом бумаги в руке. — Герр Бруно, — Мартин посмотрел в зеркало заднего вида, — скажите честно, Вы не устали? — От казней? — От Шлангенхёле. — Дай подумать. Наверное, нет. Я настолько привык, что не замечаю ужаса в своих действиях. А ты? — Неделю назад я ездил к родителям. Спасибо, что отпустили. Знаете что? Я отвык от городской повседневной жизни. Признаться, я скучал по Шлангенхёле, хотя в начале службы возненавидел его. — Время меняет людей, Мартин. Оно и меня изменило. Проезжая вдоль леса, мы двигались навстречу поезду. Он вёз новых заключённых в лагерь. — Выбрали Железный крест вместо проведения казни? — Я шёл к нему два года, а казнь проведу завтра. — Тоже верно. — Что за повод? Ты не рассказал мне. — Я сделал предложение Ингрид. Свадьба через месяц. Поедете в Мюнхен на церемонию? — Она согласилась?! Я считал Ингрид умной женщиной! — мы засмеялись. — Для чего ездил к родителям? Они рады и предложили сыграть свадьбу в Мюнхене. — Поздравляю. Напомни мне по приезде поздравить Ингрид. — Так Вы будете свидетелем? — Ха! Я подумаю, Мартин. — Такой ответ не принимается. Либо «да», либо «нет». — Да, я буду свидетелем у тебя на свадьбе. Через сорок минут мы прибыли в Бранденбург. Офицер ждал на месте встречи. Без лишних слов передал конверт и поздравления. — Как я тебе? — я показал Мартину Железный крест на галстуке. — Отлично! Вот теперь Вы больше похожи на штандартенфюрера. С двумя крестами солиднее. — Думаешь? — я дотронулся до ордена. — Он даже блестит. Вы участвовали в двух войнах. На каждую по награде. — Уж третью я точно не переживу. Хватит на мой век войн. — У Вас ещё дела в городе? — Нет, можем ехать в Шлангенхёле. — Я бы заправился, если честно, залил полный бак. — Как пожелаешь. В начале двенадцатого кюбельваген заехал на территорию Шлангенхёле. Из труб крематориев валил чёрный дым. Шёрке справился. Не сомневался в нём. Бóльшая часть солдат завтракала в столовой. Я подошёл к прилавку. — Утро доброе, герр комендант. Завтракать будете? — Нет. Буду тебя поздравлять! Ингрид закричала и засмеялась от счастья: — Мартин разболтал? — Поделился по-дружески, — я облокотился на полку. — Ты и на секунду не сомневалась над ответом? — Нет, герр комендант, тут же согласилась. — Он встал на колено и надел кольцо? — Кто? Мартин? Храни Вас фюрер! Забрал у родителей бабушкино старое кольцо с камнем, оно старее самой бабушки. Вернувшись в лагерь, пришёл ко мне ночью в комнату. В темноте я не сразу поняла, что он от меня хочет. — Признаться, я до последнего не верил. Чёрт, Мартин переиграл меня. Твой жених — отличный парень, береги его. — Герр комендант, он набрал восемь килограммов за два года. И это ещё не верх всей моей заботы и любви к нему. Я взял с полки стакан чая и отпил: — Где она? — спросил шёпотом. — Я её не видела. Чай встал поперёк горла. — Как не видела? — Утром видела, когда Вы с Мартином уехали. — Два часа назад. — Ага. — Я отправил её к тебе. — Она не приходила помочь с завтраком. Я выронил стакан. Почему тело не слушалось? — Ингрид, прости. — Ничего страшного. Я уберу. Я двинулся к административному блоку. Она в комнате. Наверняка в комнате. Дверь заперта на ключ. Я подёргал ручку и постучал. Тишина по ту сторону. Лауры нет в комнате. Половина двенадцатого. Где Лаура? Пятый блок восьмой барак — там она жила. Оттолкнув охранника, зашёл внутрь. Пусто. Ни одного заключённого. Десятый блок второй барак — там жили Бассо старшие. Внутри четверо. Слишком мало. В бараках проживало по десять человек. Лауры не было рядом с Орнеллой и Калисто. — Герр комендант? — насторожился Калисто. Я молча смотрел на Бассо. Нельзя спрашивать, где их дочь. Нельзя сеять панику. Шёрке. Срочно найти его. Из бани №2 спускался гауптштурмфюрер. — Где заключённые?! — Сожжены, — спокойный ответ. На лице множество красных царапин. — Что?! — Прибившие, — он надел очки-авиаторы. — А остальные?! — Уехали на поезде. — Куда?! — Постановление, герр комендант. Я следовал Вашему приказу. — Что за постановление?! — Оно у Вас в кабинете на столе. — Своими словами скажи, идиот! Солдаты и охранники оборачивались на нас. — Комендант Хёсс устроил игру. Им, видите ли, скучно стало. Он просил отправить в Аушвиц ненужных заключённых. Я так понял, каждая фабрика смерти отправляет. В Аушвице заключённые со всех лагерей пересаживаются в один поезд и едут. — Куда…? — На смерть. Хёсс это назвал «Поездом Смерти». Я схватил Шёрке за грудки: — Каких заключённых ты туда отправил?! — Приберёг новеньких, чтобы самому расправиться. Сажал в поезд тех, кто попался под руку. Пятьдесят набрал. Поехали лесорубы, помощники кухни и Зондеркоманда. Уж больно они дохлые в последнее время, наверное, надоело обслуживать конвейер смерти. — Зондеркоманда? — Да, убирающих наши комнаты шлюх. С утренним поездом в наше распоряжение поступили новые жертвы женского пола, некоторые очень даже ничего. Нам стоит менять прислугу, а то надоедает видеть одно и то же лицо и тело. — Что ты наделал… — я отпустил Шёрке, не понимая произошедшего. — Служащая Вам жидовка оказалось стервой. Расцарапала лицо, когда я тащил её на перрон. Не без помощи солдат мне удалось посадить суку на поезд. Скотина успела схватить с Вашего стола листок и карандаш. Интересно, кому она напишет прощальное письмо? Секунды шли. Где моя Лаура? О ком говорил Шёрке? — Поздравляю, герр комендант, с получением второго Железного креста. С Вашего позволения пойду на завтрак. Он ушел. Я стоял на месте, словно остолбенел. — Напоминаю про Ингрид, герр Бруно, — рука легла на плечо. Поезд. Лаура. — Заводи машину немедленно! — я пошёл к стоянке, куда обычно сержант ставил кюбельваген. — Что? Куда? — он догонял меня. — Мы же только приехали. — Заткнись и беги заводить машину! Едем в Аушвиц. — Аушвиц? На машине? До туда… шесть часов ехать! — Значит, ты погонишь чёртову машину! Мы должны догнать поезд, ты понимаешь? — голос задрожал от страха. Впервые в жизни мне стало страшно. — Лаура… Лаура в поезде? Я кивнул. — Бруно, это невозможно. Поезд уже далеко. Мартин обратился ко мне по имени. Из-за безвыходной ситуации сержант обратился к штандартенфюреру по имени. — Я привезу её обратно. Она не умрёт… Она не может умереть… Я не отдавал приказ… Ты должен ехать быстро, Мартин. Не зря же залил полный бак. Шесть часов до Аушвица. Невозможно. Поезд ушёл из Шлангенхёле час назад. Как бы я ни хотел, но его не догнать. Нужно было не убивать евреев, а провести телефонный узел. Один звонок — и Лауру не тронут. Один телефон вместо трёх бань и трёх крематориев. Миллион трупов в обмен на Лауру. Четыре часа вместо шести. Мартин сократил два часа. Кюбельваген ехал на последнем издыхании. Неизвестно, как добираться обратно. Я молил Бога успеть на поезд, и чтобы Лаура была жива. Мы ехали вдоль железной дороги, но поезда не видно. Молчали, думая о своём. Я бы не отказался от головной боли, потому что она не причиняла столько страданий, чем мысли о поезде. Вдалеке показались каменные ворота Аушвица. Никогда не видел его и лучше бы не видел. — Бруно, вижу поезд. Мы приближались, поезд стоял на месте. Почему не ехал? Справа от него неровные пригорки. Что рядом с поездом? Мы почти догнали его, но он не ехал. — Останавливайся! — Я проеду рядом с ним. — Останавливайся я сказал! Мартин нажал на тормоз. Я вышел из машины без трости. — Бруно! Я не слышал его. Замер в конце поезда. Это не пригорки. Это горы трупов. Где Лаура… Там? Я сделал первый шаг, в груди затрещало. Что это за чувство? Его раньше не было. Я обязан найти Лауру. Массимо говорил, что я побегу на протезе. Я не верил. У меня не получалось. Я побежал, хромая на правую ногу. Трупный запах вперемешку со знакомым акцентом ударил в нос. Яд. Циклон Б. Сердце. Что-то с сердцем. Вот-вот разорвётся. Я схватился за рубашку. Нечем дышать. Кровь прилила в голову. Сердце слишком быстро билось. Нервы? Волнение? Что со мной? Быстрые удары стали глубокими. Один стук. Второй. Я шёл быстрее, чем билось сердце. Ноги не болели от бега. Голова не болела от мыслей. Болело сердце. Во рту пересохло, катастрофически не хватало воздуха. В каком она вагоне? Она пряталась. Я знал. Лаура маленькая и быстрая. Она спряталась. Я знал. Она не умерла. Она пряталась в каком-то вагоне. Нет, она не умерла. Она не лежала среди трупов. Она не лежала среди мёртвых в полосатых робах. Она пряталась. Я знал. Она же Коротышка! Самая быстрая и неуловимая девочка, которую я знал и любил. Она спрячется от любого. У неё всегда получалось. Она спряталась от отца, мы прогуляли школу. Она — умница. Я прошёл три вагона. Её не было среди трупов. — Лаура! Лаура! Она услышит меня. Слышала мой крик. Она выскочит из вагона и прыгнет мне на шею. Она жива. Я знал. — Лаура! Её не было в горе трупов возле четвёртого вагона. — Лаура! Грива чёрных кудрей, карие глаза. Война закончится, волосы отрастут, я вновь запущу пальцы в её кудри. — Лаура! Её не было в горе трупов возле пятого вагона. Меня шатало из стороны в сторону. Мартин кричал за спиной, но я его не слышал. Он нашёл её? Нет, она не пойдёт к нему, если услышит мой голос. Сердце ударило в горло. Оно не остановится, пока я не найду Лауру. Не позволю. Нет. Я бил кулаком по груди, но сердце не забилось чаще. Воздуха в лёгких совсем нет. — Лаура! Вот сейчас. Она выпрыгнет из вагона. Сейчас. — Лаура! — я взглянул на гору трупов возле шестого вагона. — Лаура! — продолжал звать, хотя она перед глазами. — Лаура… Под слоем пыли. С белой сухой кожей. С незакрытыми глазами. Я узнал её. Моё сердце не билось. Лаура лежала передо мной. Она не дышала. Обритая голова в пыли. Она не смотрела на меня, не видела меня. — Лаура… — слёзы потекли. — Лаура… — она не слышала. — Я пришёл… Лаура… — она не ответила. Не ответит. Под Лаурой шесть человек. Она самая маленькая. Её можно спутать с ребёнком. Коротышка. Она не раздета. Никого не раздели. Я упал на колени. Протез сложился пополам, дерево с металлом заскрипели. — Лаура… Не хватало сил дотронуться до неё. Между нами возникла невидимая стена. Стена между живым и мёртвым. Под собой я ощущал руки и ноги. Я стоял коленями на трупах. Точно неизвестно, когда они умерли. Яд мог ещё остаться на коже Лауры. Я закрыл лицо ладонями, меня накрыла истерика. Её рука холодная. Её кожа совсем другая. — Посмотри на меня. Пожалуйста. Я продвинулся дальше по горе трупов и отряхнул пыль с номера, где «I» значит итальянка. Обхватил её тело. Она мягкая и расслабленная. Жизнь больше не текла в теле Лауры. — Я приехал. Я приехал и нашёл тебя. Я перетащил её на траву. Пятый час вечера. Солнце не скрылось. Я держал Лауру, как маленького ребёнка. — Посмотри на меня. Она не повернёт голову. Она меня не увидит. Шаги сбоку. Мартин. — Бруно? Тонкие губы. Рот приоткрыт. Кожа белая, мраморная. Я стряхнул пыль с колючего ёжика. Обещал ей, что она не задохнётся в газовой камере, а она задохнулась в поезде, из которого сделали движущуюся газовую камеру. — Прости меня… — я закрыл Лауре глаза и прижал к себе. — Я не должен был уезжать. Почему мы выросли? Почему не остались детьми? Почему любили друг друга? Почему ты умерла, а я — нет? Мы же вместе до конца… Что мне теперь делать без тебя?… Как жить? Жизнь без тебя — не жизнь. Ты же знаешь. Я не могу без тебя… Утром я целовал тёплые губы. Холод на губах от мёртвого поцелуя. Лаура умерла, и я ничего не мог с этим сделать. Жизнь остановилась вместе с поездом. В 1941-м её привезли в Шлангенхёле на поезде, а в 1943-м «Поезд Смерти» увёз Лауру из Шлангенхёле. Стрекоза улетела, не дав себя поймать. Коротышка обрела свободу, которую я ей не дал. Лауры нет. Девочка, что жила со мной по соседству, исчезла навсегда. — Я не услышу твой голос, не почувствую твои прикосновения на губах и пальцы в волосах. Я не съем с тобой шоколадку. Ты не заснёшь у меня на груди. Я пронесу это с собой. Эту скорбь. Сколько смогу. Ты в моей памяти, Коротышка. Я закричал изо всех сил. Разрывающий лёгкие крик вновь завёл сердце. Мартин снял фуражку и заплакал. Я понёс Лауру в сторону леса. Она не будет лежать в общей могиле. Я голыми руками вырою ей могилу. Невысокая берёза такая же небольшая и хрупка, как Лаура. — Тебе помочь? — тихо спросил Мартин. — Я сам. Земля под ногтями. Копая одной рукой, я не ощущал усталости. Я ничего не чувствовал. Внутри пусто. Душа вылетела из тела. — У неё что-то торчит из кармана. Из левого кармана штанов торчала бумажка. Со слов Шёрке Лаура успела взять с моего стола листок и карандаш. Прощальное письмо. Я убрал его во внутренний карман мундира. — Пять вечера. Обратно я не доеду за четыре часа. Аушвиц в паре километров, как вариант, переночуем там. Хёсс не будет против. — Я не поеду туда. Посплю на траве, чем на фабрике смерти. Шлангенхёле тоже фабрика смерти, но Аушвиц — сущий Ад на земле. — Лучше вернуться домой. Пойду к машине, — Мартин поднялся с травы, — попробую оживить её. Я рад, что у меня был Мартин. Что бы я без него делал? Могила вырыта. Я взял Лауру за шею и талию и медленно опустил в землю. Успокаивал себя тем, что она спит, но ни один человек не будет спать в земле. Метра достаточно для маленькой женщины. — Я не переживу тебя, — я сидел на сложенных ногах. — Хочу пустить пулю в голову. Не вынесу этого. Если можно было отмотать время назад… я бы ни за что не поехал в город, — посыпал на тело горсть земли. — Мы познакомились в лесу, а теперь в лесу я тебя хороню, — новый приступ истерики. — Ты была так красива в тот день, когда мы познакомились! Такой ты и останешься в моей памяти! I930164. Твой номер. Я вырежу его на коже, чтобы ты всегда была со мной! — лицо Лауры под землёй. — Я буду видеть тебя во снах! Я всегда буду думать о тебе. В полшестого вечера я поднялся с травы. Невозможно стоять на земле, где на глубине метра покоилась Лаура. Мартин курил у кюбельвагена. — Я очень хочу домой, — выдавил из себя. Сержант понял буквально. Машина резко рванула с места и помчалась в Шлангенхёле. Не засну сегодня и, наверное, уже никогда. Прощальное письмо Лауры. Первое, что бросилось в глаза, — это язык. Итальянский. Я думаю, у каждого человека есть свой личный кошмар. Это место, где твоё тело сжимают в тиски. Момент, когда твоё сердце останавливается. Кошмар — это не сон, он может стать реальностью. Он не длится вечно, пару секунд. Возможно, сейчас ты идёшь ко мне, кричишь моё имя. Знай, я тебя жду и слышу. Я слышу, как стучит твоё сердце. Я в поезде. В шестом вагоне. Я вижу через отверстие деревья. Неподалёку лес. Отличное место, чтобы побыть вдвоём или остаться навсегда. Мой кошмар — это поезд. Мой кошмар ожил. Я знаю, что сейчас произойдёт, это уже происходит. Я так и не выбралась из своего кошмара. Помоги мне. Я редко говорила это, но знай, я всё равно тебя любила. Я прошу тебя, живи дальше и, пожалуйста, помни меня. Держа письмо в левой руке, я выставил в сторону правую. Лёгкий вечерний ветер обдувал мёртвую кожу с вросшим осколком. Слёзы капали на мундир и Железный крест на галстуке. Мой личный кошмар — это Поезд, на который я не успел. Поезд увёз Лауру навсегда. Физически я ещё существовал, но души в теле не было. Её у меня забрала Лаура.