ОАЗИС. АКТ II. СИМФОНИЯ ПЕЧАЛЬНЫХ ПЕСЕН

ФАБРИКА СМЕРТИ

Мы вернулись в Шлангенхёле в начале одиннадцатого вечера. Кажется, кюбельваген надолго вышел из строя. — Бруно, что мне сделать? На тебе лица нет. Тебе нужно к врачу. — Я очень хочу спать. — Я отведу тебя в комнату. — Нет. У меня осталось одно дело. — На сегодня достаточно. — Иди в десятый блок во второй барак. Приведи Орнеллу и Калисто. Жду за сараем, вдали от административного блока и смотровых вышек. — Бруно, нет… — Мартин знал родителей Лауры. — Когда приведёшь их, будь поблизости, но чтобы тебя не видели. — Я не сделаю этого. Тебе нужно к Наделю, ты же сейчас рухнешь. — Хорошо. Через десять минут у сарая, а пока приведу себя в порядок. Забыл трость в машине. Наверняка Мартин вспомнит о ней и принесёт. Хотя какая разница? Что с тростью, что без неё тяжело идти. Я очень устал. За десять часов постарел на десятки лет. Для начала умыться, смыть с рук землю и вычистить ногти. Перед родителями Лауры запрещено появляться в неподобающем виде. В зеркале не узнал себя. Другой человек. Я выглядел намного хуже, чем в госпитале без бинтов на лице. Как сказать родителям, что их дочь умерла? Я не знал. Правда, не знал. Сарай за административным блоком не просматривался с вышек. Безопасность. На месте Калисто, я бы себя убил. Я хотел, чтобы Калисто Бассо убил меня. Я поменял рубашку, чтобы родители Лауры не заметили следов земли, в которой зарыта их дочь. Мартин вёл ко мне двух стариков. Вернулась нервозность. Невозможно сказать им правду, но я останусь последним подлецом, если солгу. — Герр комендант. Я кивнул Мартину. Он ушёл за сарай и закурил. Я давно не курил, но вместо сигареты засунул бы в рот подожжённую спичку. Высокая статная женщина и низкого роста коренастый мужчина. Я обманул их. В глазах Бассо тревога. Они догадались, что с Лаурой что-то случилось, ведь они не видели её весь день. Нужно произнести страшные слова. Я закрыл глаз и набрал в лёгкие воздух. Считал про себя. Один. Два. Три. Я открыл глаз и дрожащим голосом произнёс: — Синьор и синьора Бассо, должен сообщить вам ужаснейшую новость. Они не готовы услышать страшные слова. Калисто держал себя в руках, Орнелла поменялась в лице. Они это не перенесут. — Я не сдержал данное вам обещание. Я не уберёг Лауру. — Что с ней?! — крикнул Калисто. — Где Лаура?! — Я её похоронил. — Нет… — Орнелла не выдержала и отошла в сторону, прислонилась к сараю. — Что… ты… сделал? — переспросил Калисто. Он едва доходил мне до груди, но у маленького человека в руках моя жизнь. — Я похоронил вашу дочь! — крик отчаяния. У Калисто заблестели глаза. Он ненавидел меня, но мысли о дочери завладели им. Орнелла забилась в истерике у сарая. — Ты обещал… Ты бил себя в грудь и обещал мне и Орнелле, глядя в глаза, что Лаура выживет. — Я не смог! Я недоглядел! — слёзы полились ручьём из единственного глаза. За всю жизнь не выплакал столько, сколько за сегодня. — Но ты обещал, Бруно… — Калисто сжал кулаки. На его месте я бы врезал себе. — Умоляю, — я опустился на колени, — Калисто, Орнелла, — перевёл взгляд на мать Лауры, не обращающей на меня внимание, — умоляю вас, простите меня! Я не успел на поезд... Лаура уже была мертва... — Замолчи, Бруно! Перестань называть имя нашей дочери! Ты не имеешь права называть её имя! — Умоляю, простите… — Заткнись… Ты вечно только говоришь, но не делаешь! — Калисто схватил за подбородок. — Почему ты постоянно так делаешь? Почему постоянно приносишь боль моей семье? Я убью тебя… — Калисто, нет! — закричала Орнелла. — Не трогай его! Лауру не вернуть. Я помнил, как они кричали на меня, когда я принёс Лауру после падения с качелей. Тот скандал не сравним с этим. Тогда я плакал от страха, сейчас мне невыносимо стыдно. За оплошность Отто Мориц заставил старшего сына убить собаку. Что со мной сделает Калисто за убийство его дочери? Маленькие пальцы оставляли глубокие следы на лице. Калисто готов выковырнуть глаз и оторвать голову. Я бился в истерике и рвал под собой траву. Калисто желал меня убить, но не мог. — Я убил её, Калисто! Я не помог ей! Она умерла по моей вине! Не жить мне после этого! Убей меня! Убей! Я так сильно любил твою дочь, что она умерла из-за меня! Внутри него ужас. Калисто — топор над моей шеей. Грудь вздымалась, как у льва в агонии. Глаза стеклянные, пустые, как тело без души. — Калисто, он — комендант, — сквозь слёзы напомнила Орнелла. — Убьёшь коменданта, нас обоих растерзают солдаты. Тебе не станет легче, увидев его труп. Ты не отомстишь таким образом за Лауру. Калисто сильнее схватил за лицо и замахнулся второй рукой. Я закрыл глаз в ожидании удара. — Посмотри на меня! Тебе нет прощения. Я с самого начала говорил, что ты погубишь Лауру, но ты мне не верил. Почему рыдаешь передо мной? Ты — нацист, Бруно, хороших нацистов не бывает. Калисто со всей силой ударил ногой в грудь. Я повалился на землю со стуком сердца в горле. Началось. Удар Калисто — ядовитый укол в сердце. Бассо разговаривали у сарая. Речь быстрая, на итальянском. Из-за громкого биения сердца, я не мог разобрать, о чём они говорили. Калисто обнимал Орнеллу и вытирал её слёзы. В самый трудный момент жизни они продолжали быть одной семьёй. Этого я хотел — хотел любить Лауру, как Калисто любил Орнеллу. — Sei sicuro? — Non vedo altra opzione, amore mio, — зарычал хриплыми голосом Калисто. — Se non vuoi, ti capirò. — No-no. Hai ragione, questa è l'unica soluzione corretta. Penso che Laura avrebbe fatto lo stesso. Они подошли ко мне. — Бруно, встань, — попросила Орнелла. Я поднялся, протез заскрипел сильнее обычного. — Комендант олицетворяет концентрационный лагерь. Шлангенхёле — холодная и угнетающая фабрика смерти, а её комендант выглядит жалким и слабым. Я послушался её: поправил мундир с рубашкой и вытер лицо. — Жизнь без дочери — не жизнь. Мы с Орнеллой пришли к концу. Застрели нас. Это единственное, что ты можешь сделать. Я смотрел на пару, просящую лишить их жизни. Физически они здесь, но мыслями уже с Лаурой. — Я боюсь газовой камеры, Бруно, — призналась Орнелла, — но очень хочу к дочери. — Хорошо. Я сделаю, как вы просите, — я достал из кобуры Люгер и проверил патроны. — Я буду первой. — Целься в голову, комендант. Так быстрее и проще, — Калисто предлагал мне сшить дорогой костюм, когда я постучался к ним в «Маленькую Италию», а теперь советовал, как застрелить его жену. Я прицелился в голову. Орнелле не нравился Удо, ей всегда нравился я. Она считала меня идеальным мужем для Лауры. Рука с пистолетом тряслась у лба. — Я не боюсь, — она улыбалась, глаза блестели. — Сейчас всё закончится. Калисто взял её за руку и поцеловал пальцы. Взгляд вперёд. Он не увидит, как пуля насквозь пробьёт голову его Орнеллы. Просто нажать на курок. — У Вас очень красивые глаза, Орнелла, карие. Мне они очень нравились. Я выстрелил. Тело рухнуло на землю. От шума Калисто дёрнулся, но на жену не взглянул. Он запомнил её живой. Я перевёл Люгер. Мы остались вдвоём. Орнелла не услышит главных слов. — Я никогда тебя не прощу, ты это понимаешь, Бруно. Я считал тебя хорошим парнем до тех пор, пока не увидел коменданта на возвышенности за перроном. Ты попадёшь в Ад. Такие вещи не прощаются. Лаура любила тебя. Я знаю. Она приняла тебя таким, какой ты есть. Ладонь вспотела, пистолет выскальзывал. Я бы ни за что не хотел оказаться на месте Калисто — смотреть в глаза убийцы дочери. — По ночам я засыпал со страхом, зная, что моя дочь ночует у тебя, но когда на утро видел её, радовался. Я считал, что каждая ночь может стать последней, и сегодня наутро я не увидел бамбино. Это твой крест, Бруно. Ты должен жить, зная, что Лаура умерла. Когда-нибудь и ты умрёшь. Все умирают, люди не живут вечно, но твоя вина останется и после смерти. С этого момента начинаются твои страдания. Пожалуйста, будь мужчиной и с достоинством неси их на плечах. Вы не встретитесь с Лаурой на том свете. Бог не допустит встречи. Я тяжело сглотнул. Слова Калисто — проклятие, произнесённое вслух. — Я — неверующий человек, но до конца своих дней буду молить Бога о прощении за смерть Лауры. Мне безразличен миллион загубленных душ. В первую очередь я виновен перед Лаурой. Я мечтал быть хорошим мужем и отцом. Хотел, чтобы вы с Орнеллой были спокойны за дочь. — Но ты всё равно её убил. — И буду страдать. Клянусь. Я нажал на курок. Калисто упал на землю. Полодиннадцатого вечера. Лето 1943-о. За день я уничтожил семью Бассо. — Бруно? — из-за сарая появился Мартин. — Возьми в сарае лопату. Их тоже следует похоронить. — Я всё сделаю. Мартин на вагонетке отвёз трупы в лес. Я приказал ему закопать Бассо. Самостоятельно не похороню. Я не обижен на них. Они правы. Я уже принял на себя проклятие Калисто. Солнце садилось. Неужели день подходил к концу? В начале двенадцатого я пошёл в лес проведать Мартина. Он приминал общую могилу. — Готово. Тут высокая берёза, — коснулся ствола, — а рядом маленькая. Их двое, я подумал, что это символично. — Спасибо, Мартин, — я вытащил пистолет. — Бруно? — на лице белый страх. — Ты служил мне верной службой. Не знаю, что бы я без тебя делал. Ты не просто был моим помощником два года. Стал другом. — Тогда зачем ты это делаешь? Я ни разу тебя не подвёл. — Ты нашёл для меня Лауру. — Ты был счастлив с ней. Благодарил меня за неё. Мартин неподвижен у могилы Бассо. Не убежит, слишком подло по отношению ко мне. Фуражка на ветке берёзы, волосы на голове мокрые от пота. В лесу тепло, но Мартину холодно от страха. — И вот к чему это привело. — Я не скажу никому. Кто узнает, что было между тобой и Лаурой? Никто. Обещаю, буду молчать. — Ты слишком много видел. — Бруно, пожалуйста… Что ты скажешь Ингрид? — Ты был хорошим другом, малыш. Я выпустил три пули. На сегодня убийств достаточно. — Герр комендант, — Шёрке остановил в административном блоке, — не видел Вас практически с самого утра. Куда-то ездили после награждения? Я замер напротив комнаты: — Ты не виноват. Я не убью тебя. Я отдал приказ, а ты выполнил. Ульрих, ты будешь хорошим комендантом. — Но… комендант у нас Вы. На лице царапины от ногтей. Через пару недель они пройдут. Через пару недель Шлангенхёле сотрёт запах Лауры. — Я не вечно буду комендантом, Ульрих. Все когда-нибудь уходят. Не переживай, моё место займёшь ты. Шлангенхёле не останется без коменданта. — Вы так говорите, словно уходите или, не дай бог, умираете. — О нет. Увы, я не умру. Сегодня я переступил порог смерти. Я зашёл в комнату, куда не войдёт Лаура. Лист бумаги, карандаш и бутылка шнапса. Чем раньше напишу рейхсфюреру, тем быстрее моя служба в Шлангенхёле закончится. Змей покинет лагерь. С меня достаточно смертей. Я устал. Из-за сквозняка награды на висящем мундире колыхались. Металлический звук действовал на нервы. Половина бутылки выпита, на листе ни строчки. Перед глазами поезд. Ненавижу поезда. Завтра не встречу пассажиров на перроне. Воспоминания создавали новые страхи и фобии. Я в окрестностях Аушвица. Я шёл к поезду, чтобы найти Лауру. Встряхнул головой. Нет. Перестань думать о произошедшем. Кому: рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру От кого: штандартенфюрера СС Бруно Морица Рейхсфюрер, я благодарен за награду. Я принял её с почётом. Всегда служил и буду служить Рейху. Когда я приехал в Шлангенхёле, первое, что меня удивило, — это уход коменданта. Я подумал: как можно отказаться от элитной службы? Тогда я не понимал штандартенфюрера СС фон Майера. Я уничтожил миллион за два года. Могу ли убить ещё миллион? Да. С превеликим удовольствием. Так я думал до сегодняшнего дня. Я поставил точку в конце предложения. Сердце подпрыгнуло, уши заложило. Опять боль в груди. Я отодвинулся от стола. Необходимо успокоиться и продолжить писать. Почему сердце странно билось? «Я всё равно тебя любила», — голос Лауры. Как я её отпустил? Зачем мне понадобился чёртов Железный крест?! Холодный пот. Мокрая рубашка прилипла к телу. Я снял галстук и расстегнул верхние пуговицы. Почему не получалось сфокусироваться на чём-то другом? Я думал о Лауре, внутренние органы разрывались. Я не в комнате — у поезда с трупов. Солдаты засыпали яд в вагоны через отверстия в крышах. Так и умерла Лаура. Задохнулась. Мой черёд задыхаться. От недостатка кислорода сердце работало неправильно. Нельзя, чтобы оно быстро билось. Когда-нибудь сердце остановится, как поезд, который уехал недалеко от Аушвица. Когда? Комната коменданта. Лампа на столе мигала. Перебои с электричеством. Яркое мигание ослепляло. Я пытался сфокусироваться на лампочке, но боль в сердце усиливалась. Что случилось шесть часов назад? Как я обманул сердце? Я умер у поезда, уже был мёртв, когда увидел Лауру, но сейчас я её не видел, а значит не умру. Господи, как же хотелось умереть. Меня предупреждали этого не делать и я не делал — за исключением побега из Циттау. Может, мне не суждено написать рейхсфюреру? Может, смерть — это выход? Держась за сердце, я подошёл к стене и сжал кулак. Осколок разорвал кожу. Кровь закапала на пол. Я истошно кричал, ударяя кулаком по стене. Два варианта: либо сердце успокоится, мозг переключится на судорогу в руке, либо оно остановится навсегда. Я разбил бутылку шнапса о стену. В коридоре шаги. Кого-то я побеспокоил. — Герр комендант? — голос Шёрке. — Герр комендант, с Вами всё в порядке? Удары в дверь не заглушали биение сердца. Неужели инфаркт? Нужно будет уточнить у Наделя, если выживу. — Герр комендант, откройте! Если не откроете, мне придётся зайти. Последний удар сердца. — Ты будешь хорошим комендантом Шлангенхёле. Я упал на пол и закрыл глаз. Слышал хлопок двери и приближающиеся шаги. Судьба выбрала второй вариант. Моё сердце остановилось за сегодня во второй раз. Чем дольше проводишь времени во тьме, тем быстрее глаза привыкают к темноте. Я ощупал себя: рубашка, подтяжки, брюки, ботинки. Одежда обычного человека, а не штандартенфюрера. На голове ёжик, правого глаза нет. Дерево ниже колена. Рая нет. Ада нет. Я умер, но не понял, куда попал. Вокруг четыре стены, старые доски хорошо прощупались. Свет не поступал. Не жарко, не холодно. Пусто. Я ничего не чувствовал. Запахов нет. Я где-то находился, но не знал где. Здесь нет времени. Я только что сюда попал или целую вечность нахожусь? Странная тяжесть в теле. Чувство обременения. Одиночество, тишина и тьма. Это мой кошмар? Я обходил комнату снова и снова и не находил дверь. Отсюда не выйти. С каждой минутой появлялись злоба и ненависть. Когда меня выпустят?! Что это за пытка?! Пытка? Проклятие Калисто. Он добился своего: я страдал. Жизнь сделала меня чудовищем, и теперь мир отгородился от чудовища. Я заперт в клетке. Навсегда. Надеюсь, Лаура в Раю. Она не заслужила такую же пытку. Она ни в чём не виновата. Разве что… была со мной. Связалась с чудовищем, закрывала глаза на мои действия. Нет, бред. Я вытер слёзы. Лаура в Раю. Она никого не убила, ничего плохого не сделала. Её смерть была мучительной, а за мучения при жизни души отправляются в Рай. Откуда я это знал? Читал дурацкие книжки в игровой комнате. Лучше бы занимался музыкой. Дурак. Дурак! Я вытер слёзы. Воспоминания о Лауре будут теперь только такими: солёными. Тьма рассеялась. Я медленно открыл глаз. Передо мной Надель. — Герр комендант, — острые скулы Клауса. — Где я? — В лазарете. Свет холодный, приглушённый. Слева капельница, на груди бинты, правая кисть недвижима. — Клаус, что произошло? — Что Вы помните последнее? Левый глаз очень мокрый. Я вспомнил комнату и тьму. Это был сон. — Ничего, — ложь. — У меня нет сил допрашивать, Надель, поэтому расскажи сам. Огромный камень на груди. Под бинтами не кирпичи. Нет. Глупо. Тогда почему так тяжело? — У Вас случился инфаркт. Поздно вечером гауптштурмфюрер Шёрке обнаружил Вас на полу в комнате и буквально на руках принёс в лазарет. Сердце не билось. Вопрос о прибытии доктора из Бранденбурга сразу отклонили, Вам требовалась срочная операция, времени не было. Извините, я не кардиолог. Я старался изо всех сил завести Ваше сердце и завёл при помощи подручных средств. Я посмотрел на хирургический стол и шкаф позади Наделя. Мой доктор — монстр. Он убивал и воскрешал. — И что в итоге? — Я разрезал грудную клетку. Ваше сердце отныне представляет собой, извините за сравнение, кусок мяса с гвоздями и скобами. Однако оно работает. — И долго проработает? — Гарантий, к сожалению, не дам. Пока Ваше новое сердце стабильно работает три месяца. — Как три месяца? — я закашлял. — Вы были в коме три месяца. Впали сразу после операции и сегодня очнулись. Я был в комнате с деревянными стенами три месяца. Время там показалось вечностью. Я вытер слезу. — Несколько раз медсестра звала меня посмотреть на Вас. Из глаза текли слёзы. Что Вы видели? Где были, герр комендант? — Как работало Шлангенхёле всё это время? — я нарочно перевёл тему. — Мы не стали объявлять о случившемся в столицу. Ваш заместитель достойно справлялся с обязанностями коменданта. — А моя рука? — я посмотрел на перебинтованную кисть. — Я еле-еле сумел остановить кровь в порвавшихся артериях. Вам категорически запрещено ею двигать. Так как Вы очнулись, бинты можно снять. Я испугался, что во сне Вы ненарочно будете двигать рукой, поэтому и зафиксировал бинтами. Во сне. Самый длинный сон. После миномётного обстрела я проспал в госпитале полгода, но тот сон не показался мне вечным, как этот, потому что в этом сне не было времени. — Сколько я проживу, Клаус? — Я… я не знаю, герр комендант. Я сделал всё, что было в моих силах. Если случится ещё один инфаркт, я не спасу Вас. Три остановки сердца — это слишком много. — Как три? — Ваше сердце дважды останавливалось. Во время операции я заметил совсем свежие трещины. — То есть, — я привстал на кушетке, — когда я к тебе поступил, моё сердце перенесло второй инфаркт? — Да. Видимо, первый произошёл недавно и не сильно ударил по здоровью, а второй совсем сломал Вас. Две остановки сердца. Два инфаркта. Впервые сердце остановилось, когда я шёл к поезду. — Это могло произойти в один день? — Думаю, да. Поэтому я настоятельно рекомендую пересмотреть образ жизни. Алкоголь и табак лучше вычеркнуть. Будем поддерживать здоровье витаминами и лекарствами. У меня полно таблеток. Мой долг помогать Вам. — Комендант не может быть уязвимым. — Боюсь настаивать или советовать, но говорю как врач: смените работу. Здесь слишком много стрессов и нервов. Если хотите жить, герр Мориц, уезжайте из Шлангенхёле, иначе Вас настигнет третий удар. Меня выписали из лазарета через пару дней. Напоследок Надель снимал бинты с руки. — Как тебе Шёрке? — Сказать по правде? Ему не хватает характера. Он неплохой, но не Вы. — Что ты имеешь в виду? — Вы — сломленный человек. Проверили на себе жестокость, насилие и боль, поэтому не испытываете ни капли сочувствия к заключённым, без задней мысли опрокидываете банку с ядом на их головы. — Я наблюдал за Шёрке во время казни. Весьма недурно. — Капитан не вселяет страх, герр комендант. В газовой камере заключённые боятся смерти, исхода, но когда казнь проводите Вы, они понимают, что их страх непреодолим. — Из-за моей внешности? — К ней привыкаешь. Дело в подаче: мимике, жестикуляции, голосе. Я помню Вашу первую речь у перрона. Не забудешь. Приснится комендант в страшном кошмаре — очнёшься с криком и в поту. Шёрке не будет таким, как Вы. Бинты сняты. Почти ничего не изменилось на тыльной стороне ладони, за исключением новых глубоких швов. Видимо, Надель давно вытащил нитки, или они всосались в кожу. — Что у тебя с Клодетт? — Продолжаю изучение. — Она больна? У неё странная внешность. — Говорит, что такая с рождения. Генетика, герр комендант. Странная девушка. Очень-очень странная. — Сколько она проживёт? — Если свыкнется со своей участью, много лет. — Её болезнь излечима? — Вряд ли. — Твои опыты как-то влияют на неё? — Я многое сделал, герр комендант. Боюсь, как минимум сломал ей психику. — А как максимум? — Она стала другой. Сознание расслоилось от психотропов. В ней живут два человека. — Не убивай Клодетт. — Почему, если не секрет? — Мне кажется, она должна жить. — Ваше слово — закон. — Будь откровенен со мной, Клаус. Я изменился? — Вы пережили тяжёлый период, герр комендант. Инфаркт, клиническая смерть, кома, реабилитация откладываются на внешности и душе. Вы постарели, штандартенфюрер. Это всё, что я скажу. — А мой характер? — Вы кажитесь уставшим. У Вас характер старого человека, — Надель складывал бинты. — Так выглядел мой отец, когда умерла моя мать. Он хотел к ней на тот свет. Замкнулся в себе, перестал со мной говорить. Считал, что я его не пойму. — И чем закончилось? — Он умер. Прошло семь месяцев после смерти матери. В начале года я потерял мать, в конце года — отца. — Как думаешь, можно ли умереть от тоски? — Это самая ужасная смерть, потому что тебя никто не понимает и не отказывает помощь. — Помнишь, ты у меня спрашивал, что я видел в коме? — Надель поднял взгляд и кивнул. — Интересно? — Да. Я поставил руку на локоть и повернул к Наделю тыльную сторону ладони. — Не все души попадают в Рай или Ад. Есть третье измерение. Оно не относится ни к первому, ни ко второму. Там ни хорошо, ни плохо. Пустота. Одиночество и темнота. Я был там три месяца, но время длится слишком медленно, кажется, будто скитаешься во тьме вечность. Это поистине страшное место, — я медленно сжимал пальцы в кулак. Осколок рвал кожу, сочилась кровь. Зажившие швы расползались. Я не чувствовал боль. Тёплая жидкость затекала в рукав мундира. Надель с ужасом отстранился. — Это место реально. Туда не все попадают. Наверное, только те, кто разочаровался в себе или в жизни, кто не понял, что совершил при жизни или не смирился. В Аду тебя мучают адскими пытками, а здесь оставляют одного. Для чего? Пока не понятно. Знаю наверняка, не хочу обратно. Живые люди продолжают тебя помнить, но заявить о себе ты не можешь. Это ловушка. Четыре стены, крыша, пол и тьма. Я выбрался оттуда, но теперь ничего не чувствую. Я пуст, — я посмотрел на Наделя. В его глазах отразился оживший кошмар. — Ты перестаёшь существовать. Остаёшься один на один с мыслями в замкнутом пространстве. Жизнь кипит вокруг тебя, но без тебя. Моя душа покинула тело, когда я увидел труп. Тогда-то я и умер. Мысли о ней затащили в чёрную комнату. Думает ли она обо мне? Скорее всего, да. Она не простит меня за содеянное. Надель, в какой она комнате? Какую дверь мне открыть, чтобы освободить её? Со временем о тебе позабудут навсегда, но вещи хранят память. Через десятилетие её кости растворятся в земле, а я буду о ней помнить. Даже после смерти буду помнить о ней. Вопрос в том: суждено ли нам встретиться? Тело — оболочка, главное — душа. Твоё сердце остановится, твоё тело похоронят, но куда попадёт твоя душа? Ты полностью умираешь после смерти души. Я умер, осталась оболочка, — перед глазами предстала Лаура. — Я буду искать тебя в тысяче миров и в десяти тысячах. — Это… ужасное место, — еле выдавил из себя Надель. — Это небытие. В комнате навели порядок. Ничто не говорило об устроенном мной три месяца назад погроме. На углу стола лист бумаги. Начатое и незаконченное письмо. До сегодняшнего дня. Я продолжаю писать это письмо спустя три месяца. Рейхсфюрер, жизнь человека — ничто по сравнению с тем, что происходит дальше. Я видел конец своей жизни. Вы, как никто другой, поймёте меня. Каюсь, я не верил в Ваши исследования в отделах Аненербе до сегодняшнего дня, потому что оказался в том месте, о котором не говорят, потому что оттуда не возвращаются. Я видел, как тело сгорает в печи и как в небо из печной трубы поднимается душа. Куда она попадает после? Я видел одно место, побывал там. Наш мир огромен и не изучен. В наших руках возможность открыть дверь тайнам. Я должен искать в этом или ином мире. Я должен найти. Если бы Вы сейчас меня видели, поняли бы. Я уже не человек. Служба в Шлангенхёле была радостью. Я провёл в лагере два самых счастливых года в своей жизни, но Змей вынужден покинуть Шлангенхёле, чтобы найти что он ищет. Я прошу Вас перевести меня в исследовательский отдел Аненербе. Настанет время, мы исчезнем, но память о нас останется навеки. Через четыре дня рейхсфюрер прислал ответ. За четыре дня я ни словом не обмолвился с Ингрид. Свадьба не состоялась. Жених не пришёл. Труп Мартина возле могилы Орнеллы и Калисто Бассо. Я не провёл ни одной казни. Мой счёт остался прежним: миллион пятнадцать убитых. Я не выходил из комнаты и не притронулся к пианино. Заключённые и солдаты обходили меня стороной и не смотрели в глаза. В зеркале отражался мёртвый человек. Шлангенхёле казался мне чужим. Осенью я не чувствовал холода. Мимо меня прошёл и поздоровался фельдфебель с фотоаппаратом на шее. — Постой. — Слушаюсь. Высокий худощавый парень с маленькими, как пуговицы на моей рубашке, глазами и аккуратной бородкой. Фельдфебель видел многое через фотоаппарат. — Умеешь водить машину? — Так точно, герр комендант. — Я больше не комендант Шлангенхёле. Сколько служишь в лагере? — Четыре года, штандартенфюрер. — Оставь здесь фотоаппарат. С этого момента ты — мой личный водитель. Он положил фотоаппарат на землю: — Штандартенфюрер, мне поставить в известность гауптштурмфюрера Шёрке? — Ты служишь мне. — Слушаюсь. — Иди на стоянку и подготовь кюбельваген. Мы поедем в Вевельсбург. — Аненербе? — воодушевился фельдфебель. — Он самый. Собирай чемодан, отправляемся через полчаса. — Так точно! — вытянулся по струнке. — Как тебя зовут? — Йоэль, штандартенфюрер. — Приятно познакомиться. Обращайся ко мне только по званию. — Слушаюсь. Мне нужен водитель, а не друг. Я пережил тот момент, когда сближался с человеком. Отныне я один. Я пошёл в комнату за чемоданом и отцовской картиной. По приезде из Хемница не раскрыл её. Я надел шинель и, опираясь на трость, спустился с вещами на улицу. Из труб крематориев валил чёрный дым. Шлангенхёле продолжало носить гордое звание фабрики смерти. Змей покидает Змеиное Логово. Жизнь — это коридор. Жизнь начинается на том свете.