ОАЗИС. АКТ II. СИМФОНИЯ ПЕЧАЛЬНЫХ ПЕСЕН

КЛЕТКА

Он найдёт мой труп и не только его. Он справится. Фенрир победил. Опасный злой волк был на свободе тридцать лет, молодая девушка посадила его на тонкую цепь из нити. Спустя годы девушка исчезла, цепь оборвалась. Фенрир оказался на свободе, но она ему не понравилась. Волк настолько привык к ошейнику, что не мог без него жить. Фенриру нужна девушка, которая снова наденет на шею тонкую цепь из нити. Открываю белую дверь. Тьма. Знакомая холодная темнота. Она завывает и гудит под черепной коробкой. Мрак увеличивает пространство в комнате два на два метра. Ненавижу это место. Я находился здесь три месяца, а Лаура — больше полувека. Какой она стала? — Это место кажется мне умиротворённым. После продолжительной и насыщенной жизни хочется оказаться в тишине и спокойствии. На удивление, мне по душе здесь. Голос за спиной приближается. Это не Лаура. — Что ты тут делаешь? Он останавливается слева. Старая рубашка с круглым воротничком и чёрные брюки с подтяжками. Нет татуировок, нет пирсинга, морщинистое лицо. Короткие волосы на висках, залысина и усы. На левом глазу монокль. Удо Мориц собственной персоной. Так он выглядел после самоубийства. Человек своего времени. — Я здесь потому, что ты не смирился с моей смертью. — Что за чушь?! Я убил тебя и не смирился с этим?! — Тогда почему ты думаешь обо мне? — Бред! Я не думаю! — Ты скорбишь. — Хватит! Джеймс не смирился с твоей смертью, поэтому ты в небытие. Это он скорбит о тебе! — Джеймс смирился, ты — нет. — Значит, твоя Марра! — Марра продолжает жить после моей смерти, ты — нет. — Придумывай что угодно, — отмахиваюсь от услышанной ереси. — Почему ты сказал Джиму про меня только хорошие вещи? Почему не объяснил свою ненависть ко мне? — Чтобы ты остался в его памяти хорошим человеком. Я не стал говорить, какой сволочью ты был. Пускай считает отца Натали хорошим человеком. — Хороший человек не бросает дочь. Хороший человек не насилует маленьких мальчиков. — Не ты их насиловал, а я! Я! Я заставлял тебя делать это! Ты был марионеткой в моих руках! Всю жизнь! — Я делал это, потому что это делал мой отец. Ты специально поставил меня на место педофила. — Это наша история, Удо, только наша. Третьим лицам незачем в неё влезать. Хватит ворошить прошлое! Я не хочу вспоминать! Теперь мы оба мертвы. Какого чёрта он делает в комнате Лауры?! Я умер, чтобы встретить её! Не о чем разговаривать с Удо! Я не намерен вечность сидеть в одной комнате с ним! — Ты говорил Натали про борьбу двух волков, где один олицетворяет зло — зависть, ложь, ревность, а другой представляет собой добро — любовь, истину, верность. Какой волк ты? Я не зло, не монстр. Отворачиваюсь от Удо, потому что стыдно, потому что я не совершил добра. — Я — зло? Согласен. Я не совершил добра, никому не помог. — Удо, ты не убийца. — Тогда было другое время. — Оно не заставило тебя взять в руки оружие. — То, что ты делал здесь, в этой жизни… ты поступал правильно. — Я продолжал убивать… я не могу не убивать. — Ты воспитал Натали. Ты спас Монику от смерти. Ты поддерживал Филиппа. Ты отговорил Мелиссу от суицида. Ты уговорил Сару принять титул. — Я убил тебя. Я убил Войера. Я убил воевавшего в Афганистане мальчишку. Я убил Мелиссу. Я убил Эрлиха. Я убил Крауча. Я убил сорок тысяч отмеченных на Оазисе, — поворачиваюсь к нему лицом. — Продолжать? Я убил мафиози. Я убил Клодетт. Я наблюдал, как Крис убивает себя. Я убил Джессику. Я свёл с ума доктора Вернера. Я видел, как Эва теряет твоего ребёнка. Я убил наших родителей. Я уничтожил всех, кто причинял тебе вред и кто любил. После самоубийства поставил цель начать новую жизнь, но продолжил жить, как умел. — Моя жизнь после самоубийства тоже не сильно-то изменилась. — Потому что я создал тебе эту жизнь. — Не без смысла. Я здесь неделю и многое понял. В темноте и одиночестве понял, к чему приводит ничтожная жизнь. Жизнь дана один раз, и прожить её нужно достойно. Мы не справились, потому что ты меня ненавидел, а я тебя любил. — Слова, Удо… Всего лишь слова… — обхватываю голову. — У меня не было к тебе ненависти! Мне нужен был брат! — плачу. — Чтобы меня поняли! Я искал поддержку в тебе! Я был маленьким и нуждался в старшем брате! — бьюсь в истерике. — Меня бросили в собственной семье! Отец, мать, брат наплевали на меня! Никто не называл меня дома по имени! Я был одиноким! Эта боль… с каждым годом усиливалась… Била в голову с осколком, — стучу указательным пальцем в висок, — а потом забила в сердце. Мне так нужна была любовь семьи… Ты, Удо, был нужен мне всегда… — Бруно, — он протягивает руку. — Не трогай меня! — отхожу от него. — Тебя не было рядом, когда я оказался в Аду, а теперь заглаживаешь свою вину? Я прожил в кошмаре пятьдесят два года! Пятьдесят два года мучений! — срываю голос от крика. — Твои объятия и добрые глаза не заглушат боль, которую я несу по сей день. Поздно, Удо. Я уже мёртв. — Я в небытие, потому что ты не отпустил меня. Считал, что после моей смерти тебе станет легче, проще, но нет. Мы привыкли существовать бок о бок в одном мире, но после того, как меня не стало, твоя жизнь потеряла смысл. — Я живу ради тебя?! — Ты жил в новом мире, чтобы видеть мои страдания. Тебе нравилось видеть, мою неправоту и реакцию на правду, услышанную из твоих уст. — Я в небытие не ради тебя. Связь между братьями огромна. Я не скорбел по Удо, но уже на следующий день осознал, что мне его не хватает. Я гнался за его одобрением и поддержкой, но не получал. Я хочу простого: чтобы он наконец понял меня. В нас течёт общая кровь от матери. Как ни крути, мы не чужие люди, хоть я и отрёкся от него. Я вновь чувствую себя маленьким мальчиком, нуждающимся в старшем брате. — Почему ты мне не сказал? — Что не сказал? Удо склоняет голову к плечу, в глазах печаль. Не уточняет, о чём спрашивает, а я продолжаю умалчивать о самой страшной тайне. — Ты бы меня не понял… — Что ты любил девочку, что жила с нами по соседству? Любил её больше всего на свете? Этого я бы не понял, Бруно? — Нет, не понял бы… — Замечательно, что вы любили друг друга. — Нет… не замечательно… Эта любовь принесла боль нам обоим. Эта любовь была запрещена… и мы поплатились за неё… — Вот в чём наше различие, Бруно. Ты умеешь любить. У тебя была великая любовь в жизни. Лаура чувствовала себя счастливой с тобой. — И к чему это привело? — обвожу руками тьму. — Она здесь из-за меня. — И только ты её освободишь, — Удо даёт мне время отдышаться и подходит: — Я бы тебя понял. Обрадовался, узнав, что вы с Лаурой вместе. Она любила тебя. Я знаю. Поверь мне, — накрывает ладонью щёку и кладёт культю на плечо. — Вам суждено быть вместе. — Я убил её. — И страдаешь по сей день. Когда ты приехал в Аненербе, я гадал, что же с тобой случилось. Бруно, теперь я понимаю. Он наклоняет мою голову и обнимает. Я плачу у него на плече. Удо — сто тридцать один год, мне — сто двадцать три, мы впервые обнимаемся. Умерли в 1945-м, умерли в 2016-м. В небытие я осознаю, что у меня есть любящий старший брат. — Всё, успокойся, — Удо вытирает слёзы. — Посмотри на меня. Бруно, ты проделал долгий путь. Сейчас, когда всё сделано правильно, история закончится. Наше наследие в безопасности. Мы продолжим жить в наших детях. — Она не простит меня. — Не сомневайся в ней. Лаура — лучшее, что было в твоей жизни. Мотаю головой. Лаура не простит. — Бруно, посмотри на меня, — поднимаю глаза. — Готов? — дважды киваю. — Последний шаг. Скоро конец. — А ты? Останешься в небытие? — Не думай обо мне. Сейчас всё в твоих руках. Помни, я тебя люблю, у тебя есть старший брат. — Прости меня. — Ты меня прости за то, что родился жестокий. Удо скрывается во тьме. В небытие я обрёл брата, которого у меня не было при жизни. Я иду дальше, нащупывая стену в темноте. Мрак играет, создавая бесконечную ловушку. Впереди очертания двери без ручки. Похоже… на дверь вагона, открывающуюся вбок. Сквозь щели проникает свет. По ту сторону свобода. — Красивый мальчик с печальными глазами, — её голос. Голос Лауры не изменился за семьдесят лет. На ней полосатая роба со звездой Давида и номером I930164. Голова обрита. — Лаура… — Отрастил волосы, как я хотела. Тебе идёт. — Лаура… — касаюсь щеки. Живая передо мной. — Лаура… — опускаюсь на колени и упираюсь лбом ей в живот. — Прости меня… умоляю, прости меня… — рыдаю. — Я обещал, что ты выживешь, но не сдержал обещание. Я уехал. Оставил тебя, — чувствую пальцы в волосах. Лаура сильнее прижимает голову к животу. — Ты просила меня остаться, а я уехал. — Это было давно. Прошло много лет. — Ты здесь из-за меня. Я не смирился с твоей смертью. — Ты семьдесят три года не отпускаешь меня. — Я люблю тебя. Никого не смог полюбить, как тебя. Обвиваю талию. Лаура истощённая после лагерной жизни. Нащупываю на спине глубокие дыры. Вдыхаю запах. Пахнет сладостью. — Я просила тебя жить дальше. Почему не живёшь? — Не могу без тебя. Не получилось. Не живу, существую. — А я даже не существую, — она убирает пальцы. — Ты существуешь в моей памяти, — поднимаю взгляд. — Иногда люди теряют память. Лаура отходит спиной к двери. Небытие изменило её. Одиночество поглотило. Она слишком долго здесь. — Прости меня! — кричу в лицо. — Слишком долго, Бруно. — Умоляю, прости! Я на коленях. Холодный свет, проникающий через щели вагонной двери, ослепляет слепой глаз. — Слишком поздно, Бруно. — Умоляю! Умоляю! Прости меня! Я виноват в твоей смерти! Я буду вечность страдать за содеянное! Лаура, прошу тебя… — Ты знаешь, что это место сводит с ума. Я не помню себя прежней. Кажется, я тебя любила. Кажется, я была неплохим человеком. Не помню, как умерла. Лаура поворачивается ко мне спиной и тянет дверь вбок. На куртке дыры. Недостающие кусочки. Осколки души в телах женщин похожих на Лауру. Яркий свет ослепляет видящий глаз. Я тяну руку, но Лаура не обращает внимания. — Пожалуйста, прости меня. — Я была здесь всё это время с мыслью, что ты меня погубил. — Нет… — Я ждала тебя. Она перешагивает порог и замирает под холодным светом. Выбралась из вагона. Выбралась из небытия. Я подарил ей свободу. Стрекозе пора улетать. — Я прошёл длинный путь ради тебя. — И готов остаться здесь? — Навечно. — При жизни я смирилась со своей участью, что живой не покину Шлангенхёле, — она хватается за железную ручку на той стороне двери. — Нет… — Я знала, что мы не поженимся. — Нет! Я бы увёз тебя! Ты бы стала моей женой! — бью кулаком по деревянному полу. — Бруно, ты выбрал Железный крест, а не меня. Не простила. Не простит. Костяшки на кулаке и доски в крови. Руки виснут вдоль туловища, ладони касаются пола. — Я любил тебя и всегда буду любить. — За тобой не придут. Тебя не освободят. Твоё тело со временем сгниёт, как моё. Твои кости превратятся в пыль. Твоя душа останется здесь навсегда. Слёзы застывают в глазах. В той жизни я был палачом, я отправил Лауру в газовую камеру. Мы поменялись местами. Я задыхаюсь в четырёх стенах. — Нам не нужно было вырастать, Бруно, не нужно было покидать Циттау, мне не следовало тебя целовать. Перестань. Пожалуйста, перестань. Я не могу больше это слышать. Дайте мне тишину и полную темноту. — Ты искал меня в каждой женщине. В каждой женщине было что-то от меня. Что было в матери Филиппа? — Твоё сердце. Я услышал в ней биение твоего сердца. — Отчасти Филипп и мой сын, раз в его матери частичка меня? Получается, я родила монстра. — Он не такой! — Он такой же, как ты. Филипп — сын Одри, но сердце у него, как у Лауры, поэтому он регенерируется после воспламенения. — Он не твой сын. — Ты хотел ребёнка от меня и в итоге получил его. Лаура специально выводит на эмоции. Из-за одной фразы мы поссоримся окончательно. — Возможно, больше тебя в этом мире я любил сына. — Я не держала на тебя зла, Бруно. Я действительно любила и ждала, но у меня не может быть детей, поэтому Филиппа я не приму. — Нет… — Когда-нибудь он освободит тебя и займёт твоё место, а пока что стрекоза летит на свободу, Змей остаётся в клетке. Лаура со всей силы тянет дверь вагона, с шумом закрывая передо мной, навсегда лишая меня белого свет. — Не-е-е-ет! Стрекоза улетела. Мрак. Змей заперт в клетке. В жизни каждого человека есть свой личный кошмар. Момент, когда твоё сердце останавливается. Он не длится вечно, пару секунд. У самого умного мальчика на свете — это телефонная будка на углу «42-й улицы». У самого справедливого мужчины — это парк без жены. У судебного психиатра — это ванная комната, где он впервые видит жену. У жены Бога — это могила мужа, куда медленно опускается гроб. У библиотекарши — это кухня, где на столе записка и обручальное кольцо. У дьявола — это тоже кухня, где перед дверью он видит жену с положительным тестом на беременность. У проститутки — это коридор, где отец сообщает, мать ушла от них. У маленького тенора — это полицейский участок, где он вновь встречает Иисуса. У женщины с блестящей чёрной кожей — это яхта, на которой она уплывает в даль. У немого мальчика — это двор, где он поджигает дерево. У богатого аукционера — это барак, из которого ушли и не вернулись родители. У музыканта — это выход на поклон. У девочки с почти белыми глазами — это лазарет, где доктор делает укол фенола в радужку. У насильника — это кленовый сад, где он впервые видит девочку на костылях. У гистолога — это смотровой кабинет, куда приходит её преподаватель. У теряющей память женщины — это комната с пятью фотографиями на стене. У вернувшей мне плюшевого медведя девочки — это операционный стол. У родителей самой красивой девочки — это концентрационный лагерь без дочери. У самого лучшего художника — это магазин картин, куда не приехал сын с женой. У протезиста — это двор концентрационного лагеря, где он стоит с бревном на плечах. У моих родителей — это дом без сыновей. У девочки, что жила со мной по соседству, — это Поезд. Что касается меня. Я всегда считал, что мой личный кошмар — это комната на втором этаже дома в Циттау, куда мать приходит с тарелкой пены и острым лезвием для бритья, а отец закрывает шторы на окнах. Но это не так. Я ошибался. У мужчины, которому девочка вернула плюшевого медведя, личный кошмар — это Поезд. Поезд забрал девочку, что жила со мной по соседству. Она учила меня итальянскому, я играл для Неё на пианино. Я посвятил Ей композицию. Сыграл в новогоднюю ночь 1942-о. Поселил Её душу в музыкальный инструмент. Я написал шедевр, который, кроме Неё, никто не услышал. Это был последний Новый год в нашей жизни. Через полгода Её на стало. А пока что стрекоза летит на свободу, Змей остаётся в клетке. Свой личный кошмар пережила только девочка, вернувшая мне плюшевого медведя. Она полюбила музыку, как любил её я. Всё это делалось ради дочери, которой у меня никогда не будет. Они все умирали в момент своего кошмара. Все. Кто-то продолжил жить, кто-то не смог. Они все умерли. Каждый. Они не продолжили жить. Их тела гниют в земле, прах развеян по ветру. Они умерли, а я ошибся. Я убил каждого из них. Мой кошмар — это Поезд. Моя клетка — это комната с четырьмя стенами, потолком и полом. Деревянный вагон. Мои спутники — это одиночество, тьма, холод и раздумья. Однажды мы все привыкаем к пустоте. Стрекоза улетела. Змей заперт в клетке. Я нашёл Её и попросил прощения. Надеюсь, это не повторится. В этот раз я всё сделал правильно. Всё закончилось. И это единственный правильный финал. В небытие может попасть каждый, включая Бога. Небытие — это самый страшный финал.