ОАЗИС. АКТ II. СИМФОНИЯ ПЕЧАЛЬНЫХ ПЕСЕН

ЕГО ЗВАЛИ

Забыл номер дома, но помню, как к нему проехать. За красным Мустангом следует полицейская машина. Дом номер 20. Окно со старой рамой закрыто. Эмиль Бакланд не протянет руку, чтобы затащить меня. — Какие указания, детектив? — спрашивает полицейский с двойным подбородком. — Обнаружим труп и вызовем медиков. — Мы точно его обнаружим? — Иначе и быть не может. Второй полицейский со странной походкой изучает нумерацию квартир над подъездом. Квартира Эмиля первая. К домофону не подходят. — Тишина. Не захват и не спецоперация. Полицейские в форме, в кармане пальто удостоверение, но действуем спокойно. — Дверь не выламывать. Вести себя как люди, а не как звери. Позвони в соседнюю квартиру, — обращаюсь к полицейскому со странной походкой, — там живёт старуха, главная по дому. Из панели домофона доносится старческий голос: — Да? — Мэм, откройте, полиция. Подхожу к окну. Шторы завешаны, внутри ничего не видно. — Эмиль?.. Ответ не последует, но мне невероятно захотелось позвать его по имени, как когда-то я звал в приоткрытое окно. Вот сейчас, оперевшись на подоконник, вылезет перебинтованный Эмиль и заулыбается оставшимися зубами с брекетами, но этого уже не будет. — Детектив, — зовёт полицейский с двойным подбородком. Дверь в подъезд открыта. Полицейские следуют за мной. Деревянная, обитая старой кожей, которую я починил после смерти Сееры и перед убийством Войера. Из соседней квартиры выходит женщина, не выпускавшая меня с компьютером Эмиля. — Уважаемые, а что случилось? — Мэм, зайдите обратно к себе, — просит полицейский с двойным подбородком. — Вы видели сегодня Эмиля? — спрашиваю я. — Нет. Я давно его не видела. Стучалась к ним, переживала за его мать, но мне не открыли. — Странные звуки доносились из квартиры? — интересуется третий полицейский с накаченными бицепсами. — Тишина. Поэтому я переживала за мать Эмиля. — Спасибо, мэм, — благодарю я. — А я Вас помню. Вы — кузен Эмиля. — Я солгал Вам. — У нас по плану один труп или два? — шепчет на ухо полицейский с двойным подбородком. — Один. — Тогда нам нужны понятые. Она, — кивает на соседку, — вроде, адекватная, но кто второй? — Я буду вторым понятым. — Старуха зайдёт с нами? — Потом. Первым увижу его я. — Тогда, — он вытаскивает пистолет из кобуры, — предлагаю выломать дверь. — Погоди. Нажимаю на звонок. По ту сторону двери ни тяжёлых шагов, ни металлического голоса. Он не откроет. — Мэм, побудьте пока здесь. Вы будете понятой, — просит полицейский с накаченными мышцами. Дверь не заперта. Он ждёт, когда я приду за ним. — Детектив, Вам не следует идти первым, — предупреждает полицейский с пистолетом в руке. Я не слушаю его и открываю дверь. Трупный запах не ударяет в нос. В квартире пахнет старыми книгами. Кухня закрыта. Иду по коридору и останавливаюсь напротив большой комнаты. «Короче, располагайся, детектив Джеймс. Живу я бедно, но мне всиво хватает». На полу нет малиновых ботинок, на вешалке не висит камуфлированная куртка. Шапка на крючке. Шапка, в которой Эмиль чувствовал себя в безопасности. Обойдя меня, полицейские проходят на кухню. «Вот эти круглые с творогом, а длинные с мясом». Почему я прокручиваю в голове те моменты? Почему вижу, как мы втроём сидели в комнате? Комната с красным ковром на полу пуста. Нет ни Войера, ни Эмиля. Я один. — Детектив! — зовёт полицейский с двойным подбородком. Они нашли его. Полицейские расступаются. Он в кресле. Сложенный обеденный стол отставлен к окну. В пальцах окурок. Выкурил перед смертью последнюю сигарету. Не знал, что он курил. Руки на подлокотниках. Глаза под тяжёлыми веками смотрят вперёд. Серая футболка, клетчатая шерстяная рубашка, куртка, тёмная татуировка выглядывает из-под подвернутой штанины, малиновые ботинки. Таким я видел его в небытие. — Тот, кого мы ищем? — спрашивает полицейский с накаченными бицепсами. Я опускаюсь перед ним на корточки. Не верю в увиденное. Прощупываю пульс на змее — тишина. — Он умер от тоски, — констатирую с горечью. — Вызываем медиков? — Да. Ничего здесь не трогать. — Принято. Заводим понятую. Опускаю на пол окурок и закрываю глаза Богу Снов: — Спокойной ночи. Накрываю ладонью грудь. Что-то в нагрудном кармане куртки. Острое и холодное. Полицейские ведут по коридору соседку. Достаю из кармана два ордена. Два Железных креста. На одном сколотый край. — Фига себе! — восклицает позади меня полицейский, чью походку я посчитал странной. Когда он стоит, а не ходит, видно, как неестественно вывернута левая стопа — косолапие. — А этот тип не так прост, как кажется. Выхожу в коридор. На кухне соседка ахает от увиденного. Два Железных креста на ладони. Ускоряюсь в комнату к стеллажу с книгами. Коробка Войера спрятана за книгами. Овальный цинковый жетон с дублируемой надписью. — Когда солдат погибал, жетон разламывали. — Но этот жетон не разломан. Значит, солдат не умер. — …ответьте мне на вопрос: почему он не гниёт? — Вы думаете, это значимая часть истории? — Это просто железка. Такие прадаются за… штуку баксов в интернете. Провожу большим пальцем по буквам: «Бруно Мориц. 20 апреля 1893 год. Циттау. Восьмой Саксонский пулемётный батальон, Лейпциг». Хозяин жетона был тогда в комнате. Тело пулемётчика на кухне. Выглядываю в коридор и приказываю полицейским: — Отправить труп Киту. Запретить вскрытие. Соседка даёт показания, вытирая слёзы. Снимаю с крючка кепку без козырька. Отряхиваю, надеваю. Оглядев коридор, возвращаюсь в комнату. Квартира — лицо хозяина. Старость в паркете и обоях. Множество трещин. Именно таким он был. Паутина пыльных проводов на потолке, словно артерии в давно умершем теле. Затхлость, умиротворение, тишина, спокойствие. Квартира из другого времени, где жил человек из другого времени. Вещи хранят на себе память. Он носил награды в нагрудном кармане камуфлированной куртки. Прошлое преследовало его. Поглотило. Уничтожило. Кладу жетон с двумя Железными крестами в коробку Войера. Почему один сколот? Вероятно, сколотый старше целого, это первая награда. Эмиль её не продал, как заверял. Если квартиру обыщут, имущество конфискуют. Книги и награды останутся здесь. Это их место. Опускаюсь на диван, на котором спал, в ожидании медиков. На полке, среди старых и пыльных книг, сидит не менее старый плюшевый мишка. Его звали Бруно.