ОАЗИС. АКТ II. СИМФОНИЯ ПЕЧАЛЬНЫХ ПЕСЕН

ФИЛИПП

Я просыпаюсь около восьми. Мой сон не длился вечно, увы, я вновь в своей квартире и кровати одна. Нащупываю бумажку. «Улица Асо, дом 10, квартира 20». Чей адрес? Записку оставил незнакомец со змеями? Если он, его нужно слушаться. Быстро умываюсь и выпиваю кружку чая. Начало девятого. Забыла, когда в последний раз покидала квартиру. Воздух кажется иным. По картам «Улица Асо» в полутора часах езды. Такси невыгодно вызывать, ехать на автобусе или метро не вариант. Слишком много людей. Я не готова влиться в большое скопление людей. Перед глазами кадры, где медперсонал и пациенты выпрыгивают из окон больницы Святого Петра. Каршеринг. Одиночество и тишина. Ближайшее Рено в соседнем дворе. «Улица Асо». Район приятный. Солнечно. На деревьях зелёные листья. Странно, осень заканчивается. Паркуюсь у десятого дома. Один подъезд, девять этажей. Не заблужусь. Подъездную дверь открывает мужчина. — Простите, не подскажете, на каком этаже двадцатая квартира? — Двадцатая? — переспрашивает с удивлением. — Да. — Третий этаж. — Спасибо, — вызываю лифт. — Там ручка сломана на двери. Квартира открыта, но, чтобы войти, нужно постараться, — мужчина проверяет почтовый ящик. — Откуда знаете? — Слухи, мисс. — Кто там живёт? — спрашиваю перед закрывающимися дверями лифта. — Может, уже и никто. Третий этаж. Номер квартиры слегка расплавлен, потёкший металл застыл. Что расплавляет железо? От двери исходит запах протухшего мяса. Только не это. Ручка вырвана с корнем и кое-как вставлена в отверстие. Засовываю поглубже и аккуратно надавливаю. Дверь поддаётся. Не сила рук, а ловкость. Жуткий трупный запах. В тишине слышны мелкие, едва различимые колыхания, словно звук маленьких крыльев. Закрываю нижнюю часть лица шарфом, двигаясь по коридору. Очень жарко, влажно и нечем дышать. Провожу рукой по обгоревшим обоям. Ясно, в чью квартиру меня пригласили. Первая комната слева. Застываю в дверном проёме. Он не спит, глаза приоткрыты. Человек или что от него осталось елозит по полу при виде меня. Убираю шарф от лица. Перестаю чувствовать или замечать трупный запах. — Джон… Он мычит, пытается поднять руку с пола, но не получается, сил нет. Под ним лужа крови и гноя. Правой ноги нет. Голень и нож лежат рядом. — Что же ты наделал… Наклоняюсь к нему. Рот и щёки в мухах и личинках. Кожа потная и коричневая. В ужасе на лице я различаю голубые глаза. — Я вытащу тебя отсюда. Джон мотает головой и широко раскрывает глаза. — Успокойся, я помогу. Снимаю два полотенце у раковины, одним прогоняю насекомых с лица. Почерневшие зубы и остатки мяса, кожи на рту нет. Нет губ, которые я целовала во сне. Джон поднимает руку и отталкивает меня: — Убирайся, — показывает пальцами другой руки. — Нет! Ни за что! — отвечаю жестами. — Тебе здесь нечего делать! Я представляю, что слышу низкий и глубокий голос, которым он говорил во сне. — Я не оставлю тебя здесь умирать. — Идиотка! Хочешь сдохнуть со мной?! Мы ругаемся, не произнося друг другу ни слова. — Если потребуется, умру. Вторым полотенцем обматываю открытую кость, сочащийся из бедра гной пачкает руки. Джон отталкивает меня, я падаю в лужу крови. — Ты тупая или прикалываешься, а?! Скажи мне! Пошла вон отсюда, тупая овца! Убирайся! Я не желаю тебя здесь видеть! Как женщине мне обидно, однако я понимаю его. Джон не показывался передо мной в больном состоянии — предсмертном. Ему стыдно, что я вижу его беспомощным. Он пытался огородить меня от себя, и происходящее в данный момент неправильно по его мнению. Я приподнимаюсь с пола, пальто сзади грязное и мокрое. Молча обматываю бедро. — Здорово, да? А я предупреждал. Я говорил тебе, что нога гниёт, но ты не верила. Теперь веришь? Краем глаза смотрю на отрезанную голень. Джон был прав: нога сгнила. Почему я не видела раньше? Я же глухая, а не слепая! Почему видела только язвы? Вот он — результат моего бездействия. Остаётся только… вытащить Джона из квартиры и отвезти в ближайшую больницу. Нахожу ванную. Сполоснуть лицо и успокоиться. Легче не становится, тремор в руках. От моих действий зависит судьба Джона. Вызывать «скорую» не вариант. Врачи увидят его и не увезут в больницу, не потрудятся вытащить из квартиры, да и сам Джон не позволит. Сколько он весит? Двести фунтов? Дотащу ли я, весом в сто пятьдесят четыре фунта, до машины крупного мужчину? Да. В спальне стаскиваю покрывало с кровати и срываю плотную штору с окна. Дотащу. — Лучше задуши меня тряпками. — Размечтался. Пот убивает его. Вытираю покрывалом лицо, волосы и тело. Джон корчится от боли. Так себе помощь, но, возможно, кожа будет меньше щипать. — Только дотронься до меня голыми руками, я сожгу тебя к чертям. Расстилаю штору на полу и стираю рукавом пот со лба. Джон теряет человечность перед смертью, но не жар пиромана. — Последний раз говорю, шлюха тупорылая, съебись отсюда! «Ведь я желаю тебе самого лучшего». Хватаю его за плечо. Обжигаюсь. Джон отвешивает пощёчину. — Ударить сильнее? Не обращая внимания, отодвигаю его от стены. Мокрая спина прилипла, поэтому часть обоев остаётся на коже. Джон сильнее ударяет меня. — Не забудь снять побои, когда уйдёшь отсюда, сука. Нельзя медлить. Если действовать быстро, Джон не сможет бить меня. Резко зайдя за спину, просовываю руки и обхватываю под грудь. Перетаскиваю тяжёлое тело на штору. Весит Джон много, но я не учла расслабленные мышцы. Ладони красные от кожи пиромана. — Почему ты такая дура? Что сложного поступить, как все? — Первое: я не все, — наклоняюсь над лицом. — Второе: если ты нем, молчи. Накидываю пальто на Джона. За два конца тащу штору в коридор. Плотная шершавая ткань натирает повреждённую спину. Джон дёргается и мычит. Немного. Мы уже в коридоре. Ногой открываю дверь, с трудом перетаскиваю штору через высокий порог. Окно в подъезде приоткрыто. Свежий воздух. Вызываю лифт. От квартиры красно-коричневый шлейф на полу. Уборщице придётся попотеть, отмывая подъезд. В лифте тошнит от омерзительного запаха. После спасения Джона выкину пальто и кофту. С трудом открываю тяжёлую дверь подъезда. Умудряюсь держать её и одновременно вытаскивать на улицу Джона. Каршеринг на месте. Руки трясутся. На улице полно народа: прохаживаются в парке, выгуливают собаку, идут в магазин. Люди видят меня и необходимость в помощи, но не предлагают. Зрители засматриваются. Не удивлюсь, если звонят «911». Через пальто поднимаю Джона и сажаю на пассажирское. Минута за рулём, чтобы отдышаться. — Это того стоило? — спрашивает Джон. Поправляю на голом Джоне пальто. Отворачиваюсь и вытираю слезу. Самое сложное позади. Осталось чуть-чуть. Забиваю в навигатор ближайшую больницу. Час езды. В десят утра Джон будет в безопасности. Давлю на газ. Джон откидывает голову на подголовник и смотрит в окно на людей: — Я не достоин тебя.

***

Банк открывается в десять утра. Полтора часа, чтобы собрать сумку с вещами и навсегда запереть квартиру. Перед отъездом я оставила часть денег и прощальное письмо родителям. Это всё, что я могу для них сделать. Наверняка Сеера был бы не против. Кладу вещи Сееры и свою одежду в чёрную сумку. Больше меня ничего не держит в городе. Запираю квартиру и спускаюсь за мотоциклом. Косуха Сееры, шлем и джинсы с прорезями на коленках скрывают от проезжающих мимо машин женщину за рулём мотоцикла. Я могла бы положить деньги в банк неподалёку от своего дома, но решила в последний раз прокатиться на наследии Демона. 9:40. В запасе двадцать минут. Ещё кружок? Не выйдет. На перекрёстке образовался затор. Куда они все едут? Передо мной пятнадцать машин, красный свет горит три минуты. Дурацкий светофор. Дурацкий перекрёсток.

***

Стоим на перекрёстке пять минут. Из правой ноги на резиновый коврик капает кровь. Полотенце насквозь мокрое. Неудобно сидеть, спина затекает, штора прилипла к коже. Отстёгиваю ремень, чтобы не сдавливал грудь. — Эй, что делаешь? — жестикулирует Моника. — Пристегнись. Полицейские остановят меня за непристёгнутого пассажира. — Главное, ты пристёгнута. Время на панели 9:44. Мы уже больше сорока минут в пути. Долбаная пробка на перекрёстке! Что скажут врачи? Что сделают? Моника совершает ошибку, спасая меня. Если кто-то узнает, что она привезла в больницу пиромана, её тут же посадят. Почему я не умер на кухне? Сейчас бы всего этого не было. В боковое зеркало замечаю чёрный мотоцикл за нами. По фигуре не понятно, за рулём мужчина или женщина. Склоняюсь к первому варианту, уж больно косуха большая, скорее всего, мужская, и цепь с подтяжками свисают. Моника задумалась и не заметила, как светофор переключился на зелёный. Машины впреди поехали, мы стоим на месте. — Мон, — щелкаю пальцами. — Наконец-то. Вероятно, перебой в электричестве или глюк в светофорах. Машины на встречке едут вперёд и направо на зелёный сигнал. Моника переключает передачу. Мотоцикл позади нас рычит. Сбой в электричестве, несомненно. Машинам на встречке светофор показывает зелёный налево. Белый седан на середине перекрёстка резко поворачивает. Выхватываю руль и выкручиваю тоже влево, чтобы удар прошёл в задние сиденья и не задел Монику. Она говорила мне пристегнуться, я не послушался. Белый седан бьёт в заднюю дверцу, наша машина отскакивает в сторону. Моника ударяется головой о руль, я впечатываюсь в лобовое стекло. Где же подушки безопасности? Сбой, не иначе. Она говорила мне пристегнуться. Мотоцикл врезается и перелетает нас. Мужчина в чёрной косухе на асфальте в расколотом шлеме, сумка валяется неподалёку. Голова раскалывается, открываю дверь и вываливаюсь на улицу. Моника приходит в себя после удара. Некоторые машины прекращают движение, другие объезжают аварию. В их числе белый седан — сдаёт назад и разворачивается. При виде голого человека на асфальта прохожие кричат и машут руками. Мужчина в косухе медленно поднимается и снимает шлем. Не мужчина. Женщина. Я её знаю. — Вот как встреча, а я думала, ты уже мёртв. Происходящее плывёт перед глазами, но губы Марры я в состоянии прочесть. Слов не произнести, поэтому мычу, называя её имя. — Джон! Джон, ты видишь меня? — жестами спрашивает Моника, вылезая из разбитой машины. — А это кто? Твоя подружка? — из виска Марры течёт кровь. — Вы типа вместе? — Что? — не понимает Моника. — Вы знакомы? — Да, провели вместе жаркую ночь. Нужно было убить его тогда, но я поступила как удовлетворённая мужчиной женщина. Что она несёт? Зачем говорит? Что, вообще, происходит? Мы же ехали в больницу, почему передо мной две похожие и одновременно разные женщины? Одной я причинял боль, другая — мне. Кого я в итоге выбрал? — Его огонь я поглотила так же, как и он мою воду. Именно она причиняет ему боль. Вода медленно сжигает изнутри. Ты, как червяк, которого давят, а тот никак не подыхает. Моника смотрит на меня, но слушает Марру. Я качаю головой. Не хотел, чтобы так всё закончилось. Моника вытаскивает из уха слуховой аппарат — с неё достаточно, она многое услышала. Делает шаг в мою сторону, но Марра останавливает. — И ты не боишься дотрагиваться до него? Сумасшедшая или глупая! Или… любишь его, — Марра переводит на меня взгляд. — А ты её любишь? На что готов ради неё? — вытягивает руку, на пальцах загорается водяное пламя. — Один шаг, тёмненькая, и Мурир умрёт. Она сделает шаг к тебе, Мурир, и захлебнётся. Ну, кто на что готов ради любимого? Если бы у меня было две ноги, для начала я бы поднялся в полный рост, но лежу на асфальте, утопая в крови и гное. Мне твердили не отрезать ногу, а я не послушался. В моей жизни были люди, которые говорили, как лучше поступить, а я не послушался. Я считал себя одиноким и непонятым, но со мной всегда были Моника и отец. Именно отец приснился мне и настоял, чтобы я пошёл к дому Моники, где она она передала записку с адресом Разукрашенной Леди. Мне не суждено воспользоваться хрустальным черепом. Сейчас я бы загадал, чтобы всё поскорее закончилось. Я отрицал огонь, мечтал избавиться от него. В итоге только он и поможет мне. Нужно уничтожить себя, чтобы спасти другого. На что я готов ради Моники? На самоубийство. Смерть — это выход. После смерти начинается настоящая жизнь. Встаю на колено, упираясь правым бедром в асфальт. Адская боль от торчащей кости. У меня не будет протеза. — Видишь эту рубашку? — Марра расстёгивает косуху. — Помнишь её? Красная гавайская рубашка навыпуск, косуха и чёрные джинсы с дырками на коленках, цепь и свисающие подтяжки, высокие ботинки. Я помню, кто был одет точно так же. Мой дядя. — Он готовил меня, объяснил незадолго до смерти, что сделать. Мы неделями прорабатывали план. Я закончу начатое Сеерой. — Джон, даже не думай! — повторяет несколько раз Моника. — Никто не стоит твоих слёз, — не отводя от неё взгляда, медленно вывожу в воздухе слова. — Я не достоин тебя, Мон. Воспламеняюсь. Марра щёлкает пальцами. Водный фонтан бьёт из горла. Я тону в воде, которая после ночи с Маррой убивала меня всё это время. Отличный план, дядя, просто замечательный. Кожа обугливается, ногти расплавляются. Если бы у меня был голос, я бы кричал, но рот застывает в безмолвном крике. В нос ударяет запах горящей плоти — моей плоти. Вода сжигает меня, как огонь. Какую стадию ожога получаю? Вероятно, последнюю, потому что последнее, что я вижу, как обугленная кожа сползает с мяса, оголяя мышцы и кости. Перед глазами чернота — глаза не видят. Падаю на асфальт. Живой. Думаю, что жив. Не говорю. Не слышу. Не вижу. Кусок мяса, но не точно, учитывая, сколько плоти осталось на костях. Чьи-то руки поднимают меня и перетаскивают. Вроде бы, я сижу. Вроде бы, куда-то движусь. Полагаюсь на ощущения. Салон машины. На мне пальто. Моника рядом — чувствую её духи. Прикосновение. Моника говорит мне что-то? Наверное. Есть одна вещь, в которой я не признался Монике. Шевелю липкими пальцами. Остатки человеческой ткани, не иначе. Нащупываю панель перед собой и указательным пальцем пишу последнее слово. «Филипп», — показываю на себя.