Свобода.

Дверь стукнула, и по прерывистому дыханию и торопливым шагам, он понял, что пришла Люсия. Она подбежала к кровати и ахнула. Потом осторожно коснулась его плеча. - Ох, Боженька милосердный, ты живой?! Господи, да за что же она тебя так... Ох ты, сердешный мой...Ну, потерпи, потерпи, я сейчас. Она отошла куда-то, потом вернулась, и принялась обтирать чем-то его спину, заставляя его периодически вздрагивать и шипеть от боли. - Потерпи, потерпи, родненький, - приговаривала служанка, - вот сейчас я всё обмою, и тебе легче станет... А эта-то, велела меня посадить в подвал! И что ты думаешь? Посадили! Что б ей ни дна, ни покрышки! Госпожа велела идти, раз эта... так разозлилась. А я-то там всю ночь промаялась, всё думала, как ты, да что она с тобой сделает? А она, вишь, чего удумала... Чуть с живого кожу не сняла! Ах, отродье... Тут он опять со свистом втянул в себя воздух. Растревоженные заново раны горели, как будто их прижигали огнём. - Прости, прости, миленький, тут не знаешь, как и подступиться-то, - места живого нет, во как! Страсти-то какие... вот она, значит, какая мерзкая, - эта, гостья-то! Подумай, как ей завидно стало, что тебе со мной хорошо было... Ведь тебе правда хорошо было, миленький? Он кивнул, стараясь не дышать, чтобы не дать крику ни единого шанса вырваться наружу. Дождавшись, когда жечь стало чуть поменьше, он отдышался и спросил шёпотом: - Люсия, что это? - Что? - Чем ты меня обтираешь? - А! Это госпожа дала, когда послала меня сюда. "Бери, - говорит, - и беги одним духом!" Я и побежала, родной, уж так бежала, - чуть ноги на лестнице не переломала! Ах, она коза драная...Так тебя изуродовала, бедняжечку... Он с трудом приподнялся на локте. Голод всё усиливался, так что от тёплого, живого запаха девушки в животе начались голодные спазмы. - Люси... ты иди, - наконец, выдавил он, сморщившись, - ты иди... пока. Я просто не смогу... - Аааа, так ты, родненький, есть хочешь? - понятливо спросила служанка. - Ну, за это не переживай. Сейчас Фоли придёт, - там эта... привезла девочку с собой, вот госпожа взяла крови и готовит снадобье, как раз для тебя! Чтобы легче стало... Он повернул голову набок и прошептал: - Спасибо Люсия, ты добрая... - Ой, добрая, - отмахнулась она, - ты лучше поправляйся и... того, ещё разок меня переночевать позови... Он усмехнулся: - Не... боишься? - Чего мне бояться? - удивилась девушка. - Опять приедет... Амелия... Или ещё кто... Тебя накажут... - Неет, миленький, мне госпожа разрешила! "Отныне, - говорит, - можешь, Люсия, подавать ему рубашку, коли захочешь. Неволить, - говорит, - тебя не буду, сама знаешь, это дело непростое, так что сама решай. Но, коли хочешь, - позволяю тебе". Вот, так и сказала. Он через силу усмехнулся. "Подавать рубашку" - значило стать его официально разрешённой любовницей. Той, которой разрешалось приходить к нему, ухаживать за ним, давать свою кровь и, главное, прикасаться. Всем остальным это было строго-настрого запрещено. Что ж, после сегодняшней ночи можно было сказать, что Люсию повысили... Его, правда, никогда не спрашивали о том, с кем бы он хотел делить постель. Впрочем, до сих пор ему везло, - ни одна из приставленных к нему девушек не была ни уродливой, ни противной, ни злой. Все они, по-своему, любили его, кто больше, кто меньше, - начиная с Кати, - и старались облегчить его существование. Люсия тоже была такой: доброй, смышлёной, чувствительной девушкой, двадцати лет от роду, - старшей дочкой в большой семье, пошедшей в услужение к НЕЙ, потому что Она платила большие деньги. А, кроме того, Она покрыла грех Люсии, - внебрачного ребёнка, которого та нагуляла до свадьбы. Всё было бы ничего, если бы этот ребёнок был от будущего мужа Люсии, но - увы. Узнав об измене, жених девушки отказался от неё, и свадьба расстроилась. Тут-то и пришлось бы бедняжке худо, если бы не Она. Проезжая через деревню, Госпожа остановилась у ворот именно её дома, попросив напоить лошадей. А уехала уже с новой служанкой. Через год Люсия, родившая мальчика, которого отдали в зажиточную бездетную семью, стала уже старшей горничной, всецело преданной своей хозяйке и посвящённой во многие страшные и опасные тайны ЕЁ замка. Ещё через полгода Она доверила ей прислуживать везде, в том числе и в башне, в которой держала своего пленника, а теперь назначила и его официальной любовницей. "Бедняжка Фоли, - некстати подумалось ему, - вот кто точно в один, далеко не прекрасный день заплатит жизнью за причастность к ЕЁ секретам..." Плохо только то, что если у него получится задуманное, Люсии придётся туго. Её могут не просто наказать, но даже убить за то, что он собирается сделать. Вот ещё одна загвоздка... Значит, надо сделать так, чтобы отвести от неё подозрения. Она жестока, это все знают, и ЕЙ ничего не будет стоить заставить Люсию мучиться перед смертью, для того, чтобы дать понять всем остальным, как наказывают предателей и тех, кто не оправдал ЕЁ доверие... Ладно, об этом нужно будет хорошенько подумать, но позже. Дверь заскрипела, и рядом послышались чьи-то осторожные, медленные шаги. "Фоли" - подумал он, и тут, в который уже раз, рядом кто-то взвизгнул. Он поморщился. - Да ладно тебе, оглашенная, - недовольно сказала Люсия. Что-то стукнуло, зашуршало, и его новая любовница продолжила: - Чего ты всполошилась-то, ровно курица? Ещё не видала, что ль, как порют? Ну, так смотри, умнее будешь... Давай сюда склянку-то, горе... - З-за что это его? - спросила дрожащим голоском вторая горничная. - За что, за что, - проворчала Люсия, - за то, за что других в герцоги жалуют. - Это как?.. - А вот так, милая... Ты вот что, подсоби-ка чуть-чуть. Вишь, мне одной не управиться, а надо его перевернуть и поднять, так чтоб он выпить это смог, понимаешь? - Ну, да... - Вот тебе и "да"... Ты вот как сделай: я его переверну, а ты напои. Да, смотри, - аккуратно, ничего не пролей! Поняла, что ль? - Ну... - Ну, не ну, - я тебе не лошадь... Давай, потихоньку, благословясь... Он почувствовал, как его медленно переворачивают с живота на многострадальную спину и застонал. - Потерпи, потерпи, миленький, - запричитала Люсия, - вот ещё немножко, я тебя напою, потом положу, и ты уже сможешь спать, сколько захочешь... - Ох, божежки, - задохнулась опять вторая служанка. - Да что, ты, дурёха, причитаешь? - Да ведь он того... совсем голый! - Тьфу ты, а что, - ранее что ль голых мужиков не видала? - воинственно спросила Люсия. - Нет! Я девушка порядочная, замуж собираюсь, и я... и мне... - Ладно, чего уж там... Ну, вон, - возьми одеяло, да накинь на него, коли ты такая праведная... Так, а теперь давай склянку поближе, я подниму его, а ты вливай... Помогай спервоначалу, потом-то он сам... Он почувствовал, как в рот потекла прохладная жидкость. Её вкус нельзя было перепутать ни с чем, - свежая кровь, только с примесью чего-то. Раньше он никогда ничего подобного не пробовал. Видимо, это было то самое "снадобье", которое приготовила Она. Но, главное, - это была кровь! Он чувствовал, как с каждым глотком к нему возвращались силы, вот он уже смог сесть самостоятельно, и взял склянку у Фоли, которая поспешно отдёрнула руки, словно он собирался укусить её. Когда сосуд опустел, он отдал его Люсии, с тревогой смотревшей на него. - Ну, что, миленький? Как, полегче? - Да, спасибо, - он улыбнулся, потом взял её руку и поднёс к губам. Девушка немедленно покраснела, как мак. - Ты, это... Фоли, бери склянку-то и иди, иди... Я потом, попозже, - пробормотала она. Вторая горничная немедленно подхватилась, и почти выбежала из комнаты. Люсия покачала ей вслед головой неодобрительно, и принялась устраивать его поудобнее. Щёки у неё всё ещё полыхали. - Вот так вот, ложись на живот, а я тебя укрою, и камин посильнее растоплю, чтоб тебе не холодно было, а то что-то ты прохладный такой стал... Замёрз, бедняжка? - Да нет, всё хорошо. Правда, Люси, не бегай, просто сядь со мной рядом... Она послушалась и присела на пол, около кровати, так что их лица оказались на одном уровне. Впервые он рассматривал её так близко и чувствовал невольную жалость. Личико у неё было круглое, с ямочками на щеках, брови широкие и высоко вздёрнутые, словно Люсия постоянно чему-то удивлялась, а глаза - светло-светло карие, с россыпью зелёных крапинок. Прямо на переносице и по обеим сторонам вздёрнутого носика золотились веснушки. Теперь он знал, что волосы, постоянно убранные под белый чепец, были каштановыми, с красноватым отливом, руки - шершавыми от постоянной возни в воде, а грудь - белой и пышной, как сдобное тесто. Она была хорошенькой, весёлой и совершенно не заслуживала того, чтобы быть отданной такому чудовищу, как он. Впрочем, сама она так явно не считала... Пока он бездумно смотрел на неё, девушка улыбнулась, потом положила голову на его подушку, так, что их лица почти соприкасались, и спросила: - Сколько ж у тебя было... таких? - Каких - таких? - Ну, тех, с которыми ты... обжимался. - Чего?! - От неожиданности он даже приподнялся, а потом расхохотался, чего не случалось с ним уже несколько лет. - Обжимался?! - Ну, да, - слегка сконфузившись, ответила она. - А что не так-то? - Ну, Люси, - отсмеявшись, он вытер слёзы, выступившие от смеха. - Вот это ты сказала, так сказала... Обжимался! И он снова захохотал, сражённый наповал картиной, представившейся его умственному взору: Амелия, услышавшая, как её страстные экзерсисы называют обжиманием... Насмеявшись вдоволь, он сказал, совершенно искренне: - Вот спасибо, Люси, меня никто ещё так не смешил, честное слово... я даже не помню, когда смеялся в последний раз! - Да пожалуйста, - смущённо пробормотала она, - не жалко... И, помолчав, опять спросила: - Так что, - много, что ль было-то? - Кого? - Да женщин! - Ох, я не помню, Люси. Я никогда не пытался их считать. И, потом, они все шли вперемешку... - Кто вперемешку? - Да все: и мужчины, и женщины... Я даже лиц-то их не помню всех... Тут он, конечно, кривил душой: чего-чего, а лица он помнил. Все, до одного. И рад бы был забыть, да только ничего не получалось. Впрочем, Люсия всполошилась всё равно: - Как? Ты и с мужчинами?... Содомский грех?! Он на секунду закрыл глаза. - Люси, милая, да меня и не спрашивали. Она сидела, глядя в пол, и качала головой, переваривая эту новость. - Да как же так получилось-то? Или ты с рождения был такой? Он грустно улыбнулся. - Я уже почти не помню, каким я был с рождения. До обращения у меня вообще никого не было, так что я не знаю, был ли таким, или потом стал... - А как ты попал к госпоже? - А Она позволила тебе спрашивать об этом? - осторожно поинтересовался он. Лишние знания могли при случае стоить жизни... - Даже не знаю, - растерянно ответила Люсия, - она так быстро меня отправила и разрешила тебе... с тобой... Ну, сам понимаешь! А насчёт расспросов я и не успела узнать. А... твои прошлые, ну, те девушки, что до меня были... ты им рассказывал? - Некоторым - да. -Тогда и мне расскажи! Где ты встретил её? Он перевёл взгляд на свои пальцы и с удивлением обнаружил, что стиснул их в кулак, скомкав край покрывала, которым была застелена кровать. Поразительно, но одно лишь воспоминание о той встрече заставляло его настолько терять над собой контроль! Старательно вдохнув, потом выдохнув, он спокойно ответил: - Это произошло совершенно случайно... В лесу. - И что? Что случилось? - жадно допрашивала она его. - Ничего. Она просто забрала меня с собой, поселила в этом замке и стала обучать. Люсия слушала, нахмурившись. Похоже, такое краткое изложение тех событий её вовсе не устраивало, но рассказывать, как всё было на самом деле, он не мог. Пытаясь избежать дальнейших расспросов, он улыбнулся: - А Госпожа не говорила, можно ли попросить ещё немного крови? Я бы не отказался от добавки... Люсия тут же подхватилась и убежала, заверив его, что немедленно разузнает обо всём. Впрочем, спешка не помешала ей, как обычно, запереть дверь на ключ. Прислушиваясь к удаляющимся шагам, он с горечью думал, что опять должен таиться и скрывать всё, что лежит на сердце тяжёлым камнем. Привычка молчать стала его второй натурой, но кто бы знал, как ему хотелось поговорить с кем-то, согласным просто выслушать! Отчаяние и боль иногда просто душили, - вот как сегодня. Зачем ЕЙ нужно было устраивать этот спектакль с участием Люсии для Амелии? Каких уступок Она намеревалась добиться от неё, позволив избить его до полусмерти? И сколько ещё это будет продолжаться? Как долго суждено ему быть разменной монетой в ЕЁ замыслах? Неужели вся его жизнь, сколько бы она ни длилась, должна будет пройти в постелях разных людей или не людей, и никто так и не спросит, чего же хочет он сам?.. Он стиснул руки в замок и прижался к ним лбом, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами. Обычно ему удавалось лучше владеть собой, просто неистовство Амелии выжало его почти досуха, да ещё то, что Она с ним сделала потом... При одном воспоминании об этом у него начинали гореть уши, - а ведь это было ещё не самым худшим, что Она делала... Если же говорить о первой встрече, о которой спрашивала Люсия, так лучше было бы забыть всё напрочь. Да и то, что последовало потом, причиняло мучений не меньше... Усмехнувшись, он попробовал вспомнить хоть что-то хорошее, и в памяти немедленно возникла картинка: густой лес, на насыпном холме - приземистая каменная башня, окружённая стеной, узкая дорожка тянется к воротам... Да, это действительно было самое счастливое время в его жизни. Детские годы, проведённые в охотничьем замке его отца... Те семь лет можно было бы назвать самыми мирными, потому что никакие бури не могли, казалось, поколебать спокойствия, окутывавшего удалённое лесное убежище. Все обитатели его, числом пять человек, единодушно приняли отца Мало с воспитанником в своё общество, и никогда не пытались оспорить их положение или повлиять на расположение барона к ним. Женщин в замке было две, причём, обе уже в летах. Главной считалась матушка Женевьева, которая содержала донжон, - единственное жилое помещение замка, - в порядке, и распоряжалась продуктами. Ей помогала Николетт, кухарка, занимавшаяся небольшим огородом, разбитым позади башни, где росли лечебные и пряные травы. За охрану замка отвечал муж матушки Женевьевы, - Бодуэн, неоднократно ходивший в походы вместе с бароном, но теперь неспособный больше сопровождать своего господина из-за искалеченной ноги. Де Шамполь поселил его в своём лесном укреплении и не пожалел об этом. Старый солдат, несмотря на сильную хромоту, прекрасно справлялся: запирал и отпирал дубовые ворота, начищал оружие, которого было на удивление много, и следил за сохранностью луков и арбалетов. Кроме того, он мастерил охотничьи ловушки на разную мелкую дичь и на волков, которые в голодные годы, бывало, рыскали прямо вокруг замка. Четвёртым, но не последним по важности, жильцом был эконом Грюйе, исполнявший обязанности управляющего. Он встречал нечастые подводы с провизией и сеном, присылаемые по приказу барона, принимал решения насчёт ремонта стен или крыши и отвечал за расход продуктов и фуража для лошадей. Ещё он составлял отчёты о происходящем в замке, и отписывал мессиру Анри о нуждах жильцов. Последний, Жером, был самым молодым (относительно, конечно), и исполнял обязанности конюха, мальчика на побегушках, плотника, кузнеца, а то и егеря, когда приезжал хозяин. Появление ещё одного взрослого и ребёнка не изменило мирного течения жизни в замке. Им с отцом Мало была отведена небольшая комнатка на самом верху башни, под крышей. Зимой там было довольно холодно и неуютно, а летом - темно и сыро, но они больше использовали её, как спальню, проводя почти всё время в нижних помещениях, - на кухне и в главном зале. Появившись в замке, он раз и навсегда завоевал сердце матушки Женевьевы и получил неограниченный доступ ко всем вареньям, желе и сушёным фруктам, хранящимся в погребе. Что же до Николетт, то до семи лет он спал с ней в одной постели, - на широком деревянном сундуке, стоявшем в её каморке, и не видел в этом абсолютно ничего странного. Дома он точно также спал с матерью и другими детьми, стараясь только оказаться подальше от Жака. Бодуэн с удовольствием обучал его стрелять из арбалета, орудовать мечом и кинжалом, и уверял, что, не будь он бастардом, предназначенным служить Богу, не миновать ему судьбы стать рыцарем, вслед за своим отцом. Долгими зимними вечерами, когда все собирались вокруг камина в главном зале, или грелись у печки на кухне, Бодуэн рассказывал великое множество историй из своей богатой приключениями жизни, или о том, что слышал от других. А если его пугал слишком близкий волчий вой, то старый вояка показывал на арсенал, включая остро заточенные рогатины, и успокаивал, что ни одному волку не перепрыгнуть через крепостную стену (и вправду, весьма высокую). А ежели даже нашёлся бы такой смельчак, то он, Бодуэн, живо вспорол бы ему брюхо... Как и хотел того мессир Анри, монах почти сразу же приступил к обучению своего воспитанника и немало преуспел в этом. Он с охотой учился читать, писать и даже складывать небольшие числа. Собственно, на этом познания монаха и заканчивались, - зато он много и красочно рассказывал историй из Библии и учил его молитвам. К восьми годам он безошибочно определял, какому святому и когда нужно молиться. Для успокоения души - пресвятой Богородице, для избавления от колик в животе - святому Пантелеймону, для успешного окончания дела - святому Михаилу, для отпущения грехов - Иисусу Христу и святой Троице... Когда, по просьбе отца Мало, в замок привезли роскошный экземпляр Ветхого Завета с иллюстрациями, (не иначе, как собственность самого барона), то он полностью погрузился в истории описываемые там. Ему слышались отголоски библейских событий во всех звуках, которые достигали его ушей, будь то крики перелётных птиц, ржание лошадей в конюшне, или стук топора дровосека в лесу. А иногда, увлёкшись, он представлял себя Иисусом Навином, ведущим войска в бой, или Самсоном, сокрушающим врагов Израиля. Все эти персонажи были для него такими же реальными, как люди, жившие рядом с ним. Подчас, пробираясь по лесу, он всерьёз ждал, что вот-вот на поляне вдруг появится пророк Илия в белом хитоне, с посохом в руках, и возвестит Второе пришествие Господа... Отец Мало, как умел, готовил его для жизни не в миру, а в монастыре. Постепенно он проникался этой мыслью, и уже не видел для себя какой-то иной судьбы. Тем более, что монастырь предлагал самую прямую и верную дорогу в рай, каковой ожидал каждого, посвятившего свою жизнь Господу. Да и могла ли найтись стезя более почётная и прекрасная, чем служить Создателю? Его будущее казалось ему ясным, как день, и путь, лежащий перед ним, был прямым, как древко стрелы. Барон приезжал в замок, как и раньше, очень редко, - всего один или два раза в год, на охоту. В эти приезды он звал своего незаконнорожденного сына к себе и беседовал с ним, проверяя его познания. Как правило, он его не разочаровывал, поскольку читал не только Библию, но и Иоанна Златоуста, и святого Августина Блаженного, и Бонифация. Секрет такой подкованности был довольно прост: отец Мало сумел договориться с настоятелем Амбьенского монастыря и получил разрешение посещать библиотеку вместе со своим воспитанником. Выслушав просьбу монаха, подкреплённую большим кувшином прекрасного лугового мёда с пасеки барона де Шамполя, аббат счёл необходимым способствовать возрастанию нового светоча церкви, как уверял его Мало. С тех пор регулярно, раз в полгода, как раз к большим церковным праздникам, они приезжали на пару недель в монастырь, чтобы читать труды самых прославленных богословов, собранных в библиотеке благодаря стараниям предшественника нынешнего аббата, бывшего весьма образованным человеком. В свободное же от занятий время он был предоставлен сам себе, и чувствовал себя по-настоящему счастливым, бродя в лесах вокруг замка, ловя рыбу в пруду и расставляя ловушки на зайцев. Ещё он вдосталь лазал по деревьям, купался, несмотря на неодобрение монаха, и пользовался каждой возможностью, чтобы покататься на Пайне, - одной из двух лошадей, которых держали в замке. Второй была каурая кобыла, единственной работой которой было возить его и отца Мало в аббатство или навестить родителей, в Отколинне. Да, раз в год, с согласия барона, они ездили в деревушку, чтобы повидать родных. Каждый раз он с нетерпением ждал этой встречи, и каждый раз она оставляла в его душе чувство неясной тоски и боли. Мать, обливаясь слезами, обнимала его и целовала, при встрече - словно не могла поверить, что видит его, а при расставании - словно прощалась навсегда. Братья и сёстры тоже радовались, особенно маленьким подаркам, которые он готовил для каждого из них, но держались немного скованно. Что касается Жака, - тот неизменно фыркал и бормотал что-то насчёт "греха и позора", однако привезённую снедь: копчёный кабаний окорок, несколько белых хлебов или медовые соты, принимал вполне благосклонно и долго сидел потом с отцом Мало, жалуясь на неурожай, плохую погоду и тяготы крестьянской жизни. Но нараставшее отчуждение постепенно разделяло их, чем дальше, тем больше. Не понимая причин этого, но осознавая, что это так, он страдал и после каждой встречи убегал в одиночестве в лес, чтобы выплакаться. Впрочем, справедливости ради, надо сказать, что всё остальное время он был вполне доволен своей жизнью, и ни за что не хотел бы вернуться в деревню, чтобы снова жить в маленьком, убогом домишке. Он любил замок в лесу, любил своего наставника, почитал отца и радовался удаче, - быть сыном барона, пусть даже незаконнорожденным. Обживая башню и все остальные постройки, он быстро сообразил, что стропила, идущие под потолком конюшни, являются прекрасным местом, чтобы спрятаться, если ему не хотелось, чтобы его быстро нашли. Именно там он устроил тайник, куда сложил вещи, слишком личные, чтобы о них знал монах. Сущие пустяки: медный крестик, который повесила ему на шею мать, и который заменили на настоящий серебряный по воле его отца; осколок тёмно-зелёного стекла, выпавший из витражного окна часовни; пучок разноцветных перьев; несколько деревянных фигурок животных, вырезанных для него Бодуэном; и одна женская серьга, довольно простая, с подвеской из речного жемчуга. Именно эта серьга была для него загадкой, потому что появилась совершенно непонятным образом. Когда ему было лет десять, на осеннюю охоту барон неожиданно приехал с женой, урождённой Алиенорой де Бриссон, на которой был благополучно женат уже пять лет. К слову сказать, она родила-таки мужу долгожданного наследника, правда, после двух дочек. Но главное своё предназначение она выполнила, чем заслужила, как говорили, великую признательность и любовь своего супруга. Барон старался выполнять её пожелания и надеялся произвести на свет хотя бы ещё одного сына. Ожидания эти были небеспочвенны, поскольку баронессе исполнилось всего двадцать лет, и она по-прежнему отличалась свежестью и красотой. Что побудило её приехать тогда вместе с мужем, - он не знал. Но этот приезд послужил причиной непонятных и не слишком приятных для него событий. Началось с того, что после обычного визита к отцу ему приказали прийти и к госпоже Алиеноре. Недоумевая, зачем это понадобилось, он пошёл и вытерпел целый час довольно бесцеремонных разглядываний, расспросов и замечаний, смысл которых для него так и остался непонятным. В заключение баронесса, не сводившая с него глаз, сказала своей служанке вполголоса: - Да, теперь я могу поверить, что мой муж был необыкновенно хорош в юности... - Мадам, он и теперь красив, - почтительно вставила горничная. - Но, всё-таки, не настолько. Я сожалею, что не имела возможности увидеть его тогда... Хотя, представление получила. Вздохнув, она, наконец, отпустила его, чем он и воспользовался, буквально скатившись по лестнице и сбежав из замка в лес. Вернулся он только тогда, когда начало смеркаться. Убедившись, что все собрались в большом зале, он тихонько прокрался по лестнице наверх, намереваясь улечься спать, но, прямо перед дверями их с отцом Мало комнаты, наткнулся на служанку баронессы. - Откуда это ты бежишь, пострел? - приветствовала она его, широко улыбаясь. - Я... я только что вернулся, - пробормотал он, сам не понимая, почему так смущается. - Это я вижу, - протянула она, - как же тебя отпустил твой воспитатель? - Отец Мало не запрещает мне ходить в лес. - А зря... Мало ли что может случиться. Он промолчал, опустив глаза. Что-то в этом разговоре было странное, необычное и тягостное для него. - Сколько тебе лет? - вдруг спросила девушка, усмехнувшись. - Десять... я думаю. - Только лишь? Да, мало... - с непонятным разочарованием ответила она и, внезапно наклонившись к нему, поцеловала в щёку. От неожиданности он отшатнулся и прикрылся рукой. - Ты подрастай, малыш, - сказала служанка, и глаза её заблестели. - Через года три-четыре я буду ещё не слишком старой и смогу кое-чему научить тебя... Какая жалость, что тебя прочат в монахи! Такой красавчик достанется какому-нибудь толстому епископу. Право, грех! - Служить Богу - это почётно, - возразил он, совершенно сбитый с толку её словами. - Кто тебе это сказал? - презрительно фыркнула она. - Может, если бы ты и вправду служил Ему, так оно и было бы. Но сплошь и рядом оказывается, что тобой пользуются старые греховодники. А, кстати, что насчёт твоего мудрого наставника? Он тебя только латыни обучает или ещё чему-нибудь? - Ещё? Ну... молитвам, счёту, письму, - ответил он, мечтая, чтоб она поскорее уже ушла, и можно было бы юркнуть в свою комнату и запереть дверь на засов. Вообще-то, они никогда этого не делали, но сейчас ему хотелось сделать именно так: запереться и ещё спрятаться под одеяло. - Ах, ты... дитя совсем, - рассмеялась девушка и тряхнула распущенными волосами. - Ну, ровно овечка, ей-Богу! Ладно, иди уже спать... Она потрепала его по щеке и легко сбежала по лестнице вниз. Он с облегчением бросился в свою комнату и, запершись, как и собирался, привалился спиной к двери, чувствуя, как бешено колотится сердце. Непонятно почему, но этот разговор так взволновал его, что пришлось прочесть десять раз "Отче наш" и ещё пять раз "Богородице", прежде, чем он немного успокоился и положил себе рассказать всё отцу Мало и спросить его совета. Только тогда он, наконец, уснул. Поговорить удалось лишь на следующий день, и сам разговор опять его озадачил. Выслушав, отец Мало подскочил, как ужаленный и принялся бегать туда-сюда, бормоча проклятия. Он разобрал что-то, вроде "дьявольские наущения" и "евины дочери". Наконец, остановившись, монах сказал строго: - Вот что, сын мой: устами этой девушки говорил сам дьявол! Не слушай её или кого другого, кто будет чернить отцов церкви в твоих глазах! Не вступай с ними в спор, потому что ты ещё не умудрён летами и опытом и легко можешь обмануться. Просто поворачивайся к ним спиной и беги, как можно дальше. Так Сатана проверяет нашу стойкость, посылая соблазны для тела и погибель для души! Ты понял меня? - Да, отец Мало, - послушно ответил он, хотя ничего не понял, кроме того, что случилось что-то нехорошее, и разговаривать со служанкой, очевидно, было не нужно. Вечером, ложась спать, он сунул руку под подушку, чтобы подоткнуть её поудобнее, и вдруг нащупал что-то маленькое и колючее. Это оказалась женская серьга. Почему-то он опять испугался и разволновался так, что сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Сначала он хотел её выкинуть прочь, но потом передумал, только перепрятал украшение в щель под кроватью. Пожалуй, он и сам не знал, чего ждал, - но ровным счётом ничего не случилось! Никто не пришёл, ни о чём его не спрашивал, и серьгу не искал. На следующий день мадам де Шамполь уехала, забрав и свою служанку. Он с облегчением наблюдал за их отъездом из окна своей комнаты. О серёжке он никому не сказал, даже отцу Мало, подозревая, что тот немедленно избавится от подозрительной вещи. Он просто спрятал её в своём тайнике и иногда вынимал, гадая, кто и зачем подбросил ему это украшение. В дальнейшем, когда барон приезжал на охоту, монах, после обязательного посещения мессира, забирал его с собой в лес или на озеро и не оставлял одного уже до самого отъезда гостей. То-же самое стало происходить и в монастыре: отец Мало заставлял его надевать одежду послушника, которая доходила до пят, да ещё и надвигать клобук так низко, что он видел теперь только дорогу прямо перед собой. Запрещалось вступать в разговоры с братией, или смотреть на них. Ели они теперь у себя в келье, и трапезную не посещали. А на службах становились позади всех, поодаль, стараясь не привлекать ничьего внимания. О причинах этого он никогда не спрашивал наставника, привыкнув слепо доверять ему. Нечего и говорить, что единственными женщинами, которых он видел, оставались матушка Женевьева и Николетт. Но, несмотря на все ограничения и запреты, никогда больше он не чувствовал себя настолько свободным. И больше всего жалел потом о том, что это время быстро закончилось...