Тепло его тела

Джисон добирался до школы чуть ли не бегом, постоянно оглядываясь, будто переживая, что кто-то будет преследовать его. Он слушал музыку через старенький весь исцарапанный плеер. Сейчас уже мало кто ими пользуется, но знаете, когда твой отец со всей дури швыряет твой единственный телефон об асфальт, да так, что тот мгновенно рассыпается, выбирать особо не приходится. Да и отца ему, к сожалению, выбирать не пришлось. Он всегда с болью смотрел на счастливые семьи, которые любят и лелеют своих деточек. Вот где счастье. Интересно, каково это – быть ребёнком, которого ждут? Каково это знать, что ты хоть кому-нибудь в этом мире нужен, что ты, чёрт возьми, не одинок? Возможно, родись Джисон в другой семье, у него были бы младшие или старшие братья-сёстры... Возможно, родители бы души не чаяли в своих детях, заботились, фотографировали бы абсолютно всё, что с ними связано, чтобы сохранить на память эти счастливые моменты. Этим сейчас как раз славятся молодые мамочки. Их ребёночек мило заснул? О-о-о, ну какая милота! Нужно обязательно сфотографировать! Или, к примеру, в первый раз посетил своих родственников? Ну конечно, как обойтись без пары (сотен) фотографий в телефоне? Как тут удержаться? Вот только Хан совершенно не был знаком с этими проявлениями совершенно адекватной человеческой любви родителей к своему чаду. У него был только чокнутый отец-алкоголик, который вечно портил ему жизнь. Ну не мог этот неухоженный мужик нормально относиться к своему ребёнку, сами подумайте: зачем он ему нужен? Зачем? В жизни Хан Бэкхёна существовали только такие же бухающие друзья, грязный секс на кухонном столе и вечные потасовки. И больше ничего не волновало его душу, даже свой собственный ребёнок. Хотя нет. Джисон как раз-таки имел в его жизни значение: он был для него кем-то вроде слуги: "Джисон, подай банку пива", "Джисон, иди убери блевоту", "Джисон, свали нахуй отсюда"... В принципе, Хан больше и не слышал каких-то других слов от него. Хан ненавидел его. Просто ненавидел всем своим существом. Но ещё больше он ненавидел себя. За свою слабость и ничтожность перед этим тираном. Те редкие дни, когда отец не поднимал на него руку, считались праздником. Джисон тихо-мирно забивался в угол своей комнаты, лишний раз не показываясь на глаза. Возможно, он и хотел бы отомстить, но просто не мог. Слишком слаб. Единственным спасением из этого чёртового мира была музыка. Он слушал её постоянно, чтобы отвлечься от реальных проблем и даже сам иногда играл на акустической гитаре, которую ему в "наследство" оставила мать. Хан истирал в кровь свои пальцы, яростно бил по струнам, чтобы заглушить ту душевную боль, которая всё время была с ним, терзая его мысли, грудь и всё остальное. Никто из папашиного окружения не был добр с ним. Джисон не знал, что такое нормальные человеческие взаимоотношения, поэтому от окружающих он ждал того же, что и от отца: ненависти, агрессии, унижений. Именно поэтому он не мог нормально общаться с людьми. Он просто не мог поверить, что в окружающей действительности хоть один человек будет относиться к нему нормально, поэтому он и был нелюдимым и угрюмым, поэтому он на любое внимание со стороны реагировал как ёжик: только дотронешься – сразу свернётся в клубок, выпуская иголки. Чтобы точно никто не смог его обидеть. И тогда появился Феликс. Этот странный улыбчивый парень, которому, кажется, было дело до него. В классе Джисон ни с кем, кроме Хёнджина, не разговаривал. Потому что тот был старостой, вытягивал его из передряг и помогал в стычках с двенадцатыми. Хан просто ненавидел этих ублюдков. Особенно Ли Хосока, который постоянно со своими дружками поджидал его за углом школы. Постоянно. Если бы не Хёнджин, то от него точно остались бы лишь лужа крови и груда переломанных костей. Но даже ему Джисон не доверял: его слишком уж тяжёлая жизнь для семнадцатилетнего подростка научила его никогда полностью не открываться людям. И ещё этот Феликс... Наверняка у него прекрасная жизнь. Судя по его внешнему виду, манере говорить, да и вообще характеру... Хан вообще недоумевал: и какого чёрта этому принцу вообще с ним разговаривать? Что-то тут не так, сто процентов какой-то подвох. И Джисон не собирался узнавать в чём дело. Проще закрыться и не давать общаться с собой. Мало ли, что у него на уме.

***

За весь день Феликс больше ни слова не проронил. Он понял, что сосед не собирается с ним общаться, да и зачем тогда заставлять человека? Вообще, это его поведение жутко раздражающе. Что такого в том, что он просто хочет подружиться? Между прочим, он новый ученик, можно было бы и как-то повежливее. Ликс молча бросал раздражительные взгляды на Джисона, но больше никакого внимания с его стороны не следовало. — Ита-а-ак, сейчас к доске у нас пойдёт... — Профессор Кан прервал размышления Феликса, ткнул ручкой в журнал и поставил жирную точку. — Хан Джисон. Прошу. Класс встречал юношу гробовым молчанием. И тот, стараясь не нарушать тишину, словно тень прошелестел к доске, и лишь скрип конверсов выдавал его. Джисон встал у меловой доски и молча уставился на носки кед, которые уже пожелтели и потрескались. Ему нечего было сказать – он не был готов к сегодняшнему уроку. Да и честно признаться, он никогда не был готов к урокам. Да и когда ему готовиться? После отцовских побоев он думал отнюдь не о домашних заданиях. — Итак, Джисон, удивишь ли ты меня сегодня? Бери мел и показывай, как ты решил выражение, которое я вам задавал. Хан упорно молчал, не поднимая головы. Капюшон скрывал его лицо так, что казалось, что его и нет вовсе, а было лишь пустое пространство. Тень. — Ну? Я долго буду ждать? — Я не готов сегодня... — Что и следовало ожидать, — удовлетворённо заметил учитель. — Я-то надеялся, что ты сегодня подготовишься, учитывая, что тебя скоро исключат. "Наверняка сегодня он решил мой пример, ведь сейчас только от меня зависит, останется он тут или нет" – думал я. В чём проблема? Прекрати молчать. И сними уже свой ужасный капюшон. Джисон медленно, как в фильме, снял с себя капюшон. На этот раз волосы были чистыми, но голова была наклонена так низко, что было видно макушку. Лицо Хана скрывала чёрная маска, пушистая чёлка лезла в глаза. После он посмотрел на профессора и молча проследовал на своё место. Тот лишь вздохнул и откинулся на кресло. Гневная тирада уже складывалась в его мыслях. — Джисон, ты вообще думаешь о своём будущем? Кем ты станешь в дальнейшем, чем будешь зарабатывать на жизнь? У тебя есть какие-то планы? — Нет, — почти прошептал Хан. — Что? — Нет. — Голос стал твёрже. Парень поднял голову и посмотрел на профессора. Его огромные глаза не выражали абсолютно ничего. Кажется, Джисон даже не осознавал, что он что-то сделал не так. Для него было всё как обычно. Как обычно не сделал домашку, как обычно мысленно (и не очень) сейчас посылает профессора... Ничего нового. Феликс смотрел на него с некоторой долей сочувствия, но здравый смысл всё же одолевал. Ну и какое ему вообще дело, что Джисона отчитывали на виду у всего класса? Судя по реакции остальных, это совершенно обычное дело. А значит, и он должен относиться так же. — Тогда какого чёрта ты здесь делаешь? — Взревел профессор. — Зачем ты занимаешь место в этой школе? Место, которое может занять ученик гораздо усерднее и талантливее тебя! Учитель хлопнул кулаком о стол. Джисон вздрогнул и сжал кулаки, но в остальном ничем не выдавал своих чувств. Одному только богу известно, что крутилось в его голове. В наставшей тишине все ощущали бешеное напряжение. Казалось, сейчас последует взрыв со стороны одноклассника, но тот лишь упорно молчал. Ну а что он может сказать? Хан и сам не знает, почему учится здесь. Ещё ребёнком мать отдала его сюда, и с тех пор он школу не менял. После её смерти у Джисона резко снизилась успеваемость: больше никто не мог защитить его от нападок отца. Весь преподавательский состав знал об этой ситуации, и до сих пор профессора относились с некоторой долей сочувствия к несчастному парнишке. Кроме профессора Кана. По его мнению, трудности жизни только должны способствовать закалке характера. Он единственный, кто голосовал за исключение такого лентяя из школы, склоняя к этому решению всех. И в конце концов ему это удавалось. Лишь Джихак защищал своего нерадивого студента, не в первый раз повторяя о трудной жизненной ситуации, но его уже никто не слушал. А может, просто не хотели слышать, ведь его неуспеваемость тёмным пятном ложилась на характеристику. — Уйди с глаз моих, — махнул рукой профессор и вызвал следующего. — Ким Сынмин, прошу. Я знаю, ты меня точно не разочаруешь. Хан быстро натянул капюшон и через несколько секунд оказался рядом с Ликсом. Тот сочувствующе посмотрел на соседа, как будто ощущая его эмоции. Ему хотелось как-то утешить Джисона, но вот только он знал, что этот парень вряд ли обрадуется внезапно нахлынувшим чувствам Феликса. Со звонком парень буквально вылетел из класса, не оставляя ни малейшего шанса Феликсу сказать парочку добрых слов. Да и он не поверил бы, как не верил никому. По мнению Джисона, он просто очередной богатенький мальчишка, которому бы только и насмехаться над ним. Ведь все люди такие. Хан почти побежал в туалет, сжимая в кармане чёрных мешковатых брюк свой старый плеер. Сейчас ему может помочь только музыка. Какой позор... Никто не должен видеть его слёз.