Питер да Москва - одна сатана

Хиираги всегда считал, что в жизни и судьбе ему повезло. Центр Страны Восходящего Солнца, с уникальной культурой и богатой историей, его любит Кику, им восхищаются жители этой страны. И, поверьте, этого всегда было более чем достаточно. Пока не появился Москва. Нет, нельзя ни в коем случае говорить о том, что Москва что-то как-то кардинально поменял в его мыслях и чувствах или же стал поворотным моментом в истории. Нет, разумеется, нет. Но все же что-то изменилось. Особенно в последнее время, когда Хиираги стал замечать за собой нездоровый интерес к этому сумасшедшему и странному городу. Надо здесь заметить, что репутация у Москвы в мире была не лучше, чем у его страны: странный, чудковатый, необычный, страшный в гневе. Привлекло ли Хиираги в нем именно это или что-то другое, японец сам до конца не мог разобраться. Но этот юноша, так непохожий на остальных, цеплял. Вроде бы всегда мимо тебя, в стороне, но в месте с тем – глубоко в сердце, и резь в глазах от его яркости. Хиираги находил эти свои смешанные чувства глупыми. А пытаясь в них разобраться, японец чуть не сошел с ума. Сначала он думал, что это любовь. Да-да, та самая чистая и настоящая. Потом он посчитал, что это просто влечение или страсть, но и тут тоже неверно. Влечение? Где-то так. Даже скорее интерес или любопытство. И после недавнего визита к Хену он был склонен полагать, что это все в рамках любопытства – извечного порока человечества. Они в последнее время неплохо общались с Москвой. Он стал менее язвительным и резким в его присутствии, стал более осмотрителен в высказываниях и вел себя очень даже прилично. Хиираги не составило труда сложить два плюс два и получить закономерный ожидаемый результат: это ответное внимание со стороны Москвы есть попытка привлечения внимания. И что самое парадоксальное во всем этом, привлечения внимания далеко не Хонды, а кого-то другого. Хиираги не дурак, он догадывался, кого Москва хочет довести до белого каления. Почему-то японец изначально не допускал даже малейшей возможности искренних дружеских намерений Георгия. Может, это и вполне вероятно, просто столице Японии обидно – задето самолюбие, а это всегда больно. И снова руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони чуть ли не до крови. Хиираги не нравился Петербург. Его бесило все в это высокомерном холодноватом парне. Начиная с внешности (на взгляд Хонды, слишком грубой и контрастной для такого хрупкого телосложения) и заканчивая манерами (которые, впрочем, были на высоте, как и у столицы любой бывшей империи, но слишком все в нем было вычурно, пафосно и даже смело). И это выводило Хиираги из себя. Петр обладал тем качеством, которым хотели бы обладать многие города: он умел не теряться на фоне остальных. Он не был «одним из многих», он был единственным и неповторимым Петербургом. Его блестящие знания этикета очаровали Лондона, его изящество и грациозность привлекали Париж, его смелость и дерзость (не в словах, а в стиле своего существования) влюбили в себя Москву. То, что столица России влюблен, было ясно еще до того, как Лондон сообщил ему об этом. Москва с восхищением смотрел на этого парня, который оказался единственным из всех, кто смог бросить ему вызов. Хиираги четко и ясно разложил по полочкам чувства других, но не мог разобраться в себе. Этого раздражало. Японец с тоской посмотрел на календарь, стоявший на его столе в рабочем кабинете – до экономического саммита столиц в Давосе оставалось три дня. Скоро.

~*~*~*~

Петру казалось, что он улыбается крайне неестественно. Так оно и было, судя по вытянувшемуся лицу Москвы, который очень странно взглянул на него. Петр громко сглотнул и потеребил край рукава своего халата. Они сидели напротив Ивана, который даже не утруждал себя в том, чтобы посмотреть на них. Сидел в кресле, сложив руки на животе, и смотрел в потолок. Уже минут десять, как минимум. Молча. Это нервировало. Первым не выдержал Москва. Герка как-то странно дернулся и выпалил: - Мы уже тут полчаса молча сидим. Может, уже скажешь, зачем ты звал? И почему-то после этих слов очень сильно покраснел. У Петра вырвался нервный смешок. Вся ситуация поражала своей нелепостью. Иван их позвал с грозным выражением лица к себе в кабинет в половине третьего ночи. Перепуганные поначалу Герка и Петя опрометью кинулись в кабинет. Они едва успели накинуть халаты – парни уже давно видели десятый сон. Ожидая, что Иван им сообщит как минимум о ядерной войне и как максимум о том, что им пора разъезжаться, они наткнулись на сумрак рабочего места Ивана и самого хозяина помещения, развалившегося в расслабленной позе. Иван был странным, и такое на него находило. Он, к примеру, мог вызвать кого-то из городов к себе, смотреть на него в упор долго-долго, пристально и даже страшно в какой-то степени, а затем, когда сидящий напротив человек, весь изведется, он безмятежно улыбнется и спросит: «Ну, что расскажешь?». Давно не подвергавшиеся психологической атаке Ивана, а потому заметно отвыкшие от нее, Петр и Гера сидели сейчас как на иголках, едва не кусая ногти от напряжения. - А вы куда-то спешите? – просто спросил Иван, продолжая изучать потолок с такой тщательностью, будто искал там, по меньшей мере, смысл жизни. Петр при звуке голоса Ивана непроизвольно подался вперед и выпрямил спину. - Что-то…Что-то серьезное случилось? - выдавил из себя Петр, прокручивая в голове возможные варианты ответа Ивана. Иван продолжал избегать смотреть на сидящих напротив него. Герка хотел высказать все, что он об этом думает, и тут до него дошло. Иван зашел к ним в комнату, когда они спали. Вместе. И… э-э-э …не очень одетые. Точнее, очень неодетые. И, кажется, даже обнявшись. Герка страшными глазами посмотрел на Петра. А Иван тем временем думал, что эти двое – идиоты. Они его принимают за олигофрена, который не может понять очевидных вещей? - Хватит кривляться, Гер, - Иван резко подался корпусом вперед и посмотрел в упор на зашуганных парней. В глазах у Ивана плясали смешинки. Смотрелась эта троица со стороны крайне комично: двое струхнувших парней с всколоченными волосами и наспех запахнутыми халатами, с большими, как чайные блюдца, глазами, которыми они в панике смотрели на Ивана. По лицу последнего же блуждала легкая безмятежная улыбка, а вокруг прищуренных глаз собрались мелкие морщинки. В неровном свете настольной лампы это смотрелось немного жутковато. Настолько, что Герка на секунду почувствовал себя каким-нибудь Литвой или Латвией, которые имели привычку накладывать в штаны лишь при одном звуке имени Ивана. Два города выжидающе уставились на Россию. Выражение лица того внезапно изменилось, превратившись в бесцветную маску. Герка почувствовал, что еще пара таких приемчиков, и он тут хладным трупом лежать будет. Нет, ясное дело, ему нравилось, когда Иван применял вот такие психологические атаки в отношении других стран, отчего те разве что кирпичами не срали, но когда лично на себе испытываешь…Б-р-р! Жуть. И тут ровный, плоский голос Ивана произнес одно слово: «Случилось». И аметистовые глаза прошивают насквозь. Очень неуютное чувство. - И что? – в горле у Петра нещадно першило, будто в дыхательных путях застряла сразу тысяча крошек от сухарей. Неожиданно повисшая тишина окутывала все невидимой паутиной нервозности и дискомфорта, а мерно тикающие напольные часы ржавой пилой скользили по нервам. Иван снова просиял, ослепляя изнеможденных городов белозубой улыбкой. - Вы случились! – и голос высокий, радостный. - Я щас ежика рожу, - оповестил всех Москва громким шепотом, откидываясь на спинку кресла и переводя дыхание. У всех городов страны как страны, а у них Россия, и это, похоже, диагноз. Иван на мученическое выражение лица Москвы не обратил ровным счетом никакого внимания. Петр же сидел, боясь пошевелиться, и взирал на свою страну выпученными глазами. Страна громко хлопнул в ладоши и фальшиво-сладким голосом проговорил: - Не хотите меня ни о чем спросить? – Петр и Герка единодушно замотали головами из стороны в сторону. Иван обиженно надул губы и разочарованно зацокал языком. - Что все это значит? – собравшись с духом, спросил Петр. - Я же говорю: вы случились. Даже не так. Случилось, что вы оба - два недалеких идиота, водивших меня за нос вот уже - сколько с той сделки с ВР воды утекло? – три месяца. Даже побольше натикало, как по мне. Ванечка обезоруживающе улыбнулся и положил подбородок на сцепленные пальцы рук. - Ты за нами следил?! – возмущенно вскричал Герка, вскакивая с кресла и не слыша язвительный комментарий сбоку: - Очень беспалевно, Герочка, - Петр возвел глаза к потолку. - Я за вами не следил. За кого вы меня принимаете? – деланно возмутился Россия, но затем лукаво улыбнулся. – Я всего лишь присматривал, а то вы можете какую-нибудь фортель выкинуть, а мне потом расхлебывать. - Извращенец! Это наша личная… - начал шипеть разозленной змеей Герка, но Петр дотронулся до его руки, останавливая и напоминая о том, что они собирались все рассказать Ивану, чтобы не возникало лишних вопросов. Москва глубоко вздохнул и согласно кивнул на выразительный взгляд Петра. Россия наблюдал за этим немым диалогом и думал о том, какой же он все-таки молодец. Ну, вот кто еще бы так быстро подтолкнул этих двух остолопов друг к другу? Вот именно, что никто. А они сейчас сидят напротив него, понимают друг друга не то что с полуслова, а с полужеста. Ваня еще пару мгновений понаблюдал за этими сконфузившимися городами, кидающими на него нерешительные взгляды, а потом в растроганных чувствах кинулся их обнимать, приговаривая: «Ай да я! Какой же я молодец!». Обалдевшие Герка и Петька только и могли, что смотреть друг на друга с раскрытым ртами и чувствовать, как могучие руки Ивана прижимают их к себе все крепче и крепче. -З-задушишь! – прохрипел Петя, получая долгожданную свободу. - Надо было раньше сказать, дурачки вы мои, - Москва и Петербург невольно заулыбались. Они давно не видели Ивана таким счастливым. Правда, их по-прежнему пугала эта слишком быстрая смена настроения у Ивана. Хотя, в конце концов, о чем они? Это Россия.

~*~*~*~

Москва прислушивался к мерному дыханию Петербурга, лежащего рядом с ним на просторной кровати. Иван разрешил им остаться у него еще какое-то время и даже предоставил им комнату, в которой они провели их самую первую ночь. Москва никогда особо не выделял свой день рождения среди других дней, но после того, как этот праздник подарил ему самый лучший на свете подарок, он не мог не любить его. Герка много думал о том, что изменилось в его жизни с того памятного дня, когда Иван им назначил наказание. Гере легче бы было сказать, что НЕ изменилось. Потому что ему казалось, что эти три месяца (а что такое три месяца для города с тысячелетней историей?) просто перекроили его. Он редко ходил по клубам, не общался с безумным количеством каких-то совершенно непонятных людей…Все больше с Петей, рядом с ним, около него. Петр, сам того не зная, стал центром Вселенной для Георгия. А еще Москва заметил, что он начал любить себя. Не поймите неправильно, Герка всегда считал, что ему есть, чем гордиться, но это все больше по части истории. И только начав общаться с Петром, он понял, как бесполезно и бездарно он до этого жил, растрачивая всего себя на различного рода увеселения. Он начал любить в себе свои глаза ( Петр говорил, что они похожи на два больших сгустка зеленой энергии в ярко-сочной зеленой траве), свои веснушки, которые он до этого ненавидел (Петя ему все время твердил о том, что это не «безобразные кляксы», а маленькие поцелуи солнышка, и если их так много, значит солнце его любит), свои рыжие волосы (Петька их часто сравнивал с языками обжигающего пламени, которое неукротимо и красиво, как и сам Герка)… Он полюбил в себе многое просто потому, что это в нем любил Петя. А если Петя любил это в нем, значит это все ему по-настоящему дорого. И это прекрасно. Герка осторожно приподнялся на локте и взглянул на своего любимого сверху вниз. Недавно вставшее солнце отбрасывало причудливые лики на лицо Петербурга, смягчая его тонко-острые черты. А еще у Петра смешно подрагивали ресницы, будто кто-то на них дул: коротко, резко и неожиданно. Брови красивыми дугами разлетались к вискам, но на лбу пролегла заметная складка – последствие того, что Петя вечно хмурился. Гере нравилось целовать его в эту самую складочку. Ему казалось, что если он зацелует ее до умопомрачения, то эта хмурость навсегда уйдет из его любимого Пети. Пока не получалось. Но Москва продолжал упорствовать. Продолжал целовать. И продолжал тем самым раздражать Петра – ему не нравились эти телячьи нежности. Герка осторожно провел указательным пальцем по этой небольшой бороздке и оставил на ней очередной невесомый поцелуй. Петербург забавно сморщил нос и улыбнулся сквозь сон. А еще одним из любимых занятий Геры стало высматривание на молочно-бледной коже Петра родинок. Особенно на его спине. И сейчас обводя пальцем недавно появившуюся родинку, он думал о том, что эти самые родинки расположены в причудливом порядке. Вот если эту соединить с вот той, а нижнюю с крайней, то получится странная геометрическая фигура, напоминающая звезду. Герка стал выводить узор своего открытия на спине любимого. И на ворчливый сонный голос Петьки: «Ну что ты делаешь? Ложись уже спать, идиот», Герка просто ответил, наклонившись к Петру и опаляя его ухо своим дыханием: «Я продолжаю удивляться тебе, Петь». А после минутной паузы получив в ответ короткое «придурок», Москва не может не улыбнуться. Петя забавно краснеет и зарывается лицом в подушку, отмахиваясь от надоедливого «исследователя».

~*~*~*~

Кронштадт недоверчиво смотрел на букет красных роз в руках Лондона, услужливо протягивающего ему этот веник. - Это что? – требовательно спросил Миша, скрещивая руки на груди. Он сейчас был у себя дома, занимался ничегонеделаньем, отдыхал и ни в коем случае не ждал никаких незваных гостей. А тут на тебе! Не просто гость, а сразу Лондон. Да еще и с цветами наперевес. Это как понимать вообще? - Цветы, - обескураживающе улыбнулся Джон. - Я вижу, не слепой, - хмуро буркнул Михаил, все еще не решаясь впустить визитера в дом. – Зачем они мне? - Они красивые, - тупо ответил Лондон, мысленно отвесив себе подзатыльник. - Это, конечно, все объясняет, - протянул Михаил, окидывая цветы оценивающим взглядом. Лондон, игнорируя испарину на лбу и вспотевшие ладони с учащенным сердцебиением, выдал: - Ты мне нравишься, Миша, и эти цветы я дарю тебе, чтобы проявить внимание с моей стороны. Михаил коротко хохотнул и скептически посмотрел на незадачливого ухажера.. - Ох уж эти европейцы! – покачал головой Миша. – У нас в России внимание принято проявлять по-другому. Лондон на долю секунды растерялся и впал в ступор. Он всю жизнь жил с сознанием того, что цветы – это универсальный способ заявить о своих чувствах. Черт, да об этом даже Париж твердила все время! А она уж толк в этих делах знает. - И как же? – отпуская руки свисать по бокам, произнес Лондон. В голосе явно читалась горечь и обида. Михаил коротко усмехнулся и, резко притянув Джона за галстук, встретил его губы своими. Керкленд от неожиданности обмер, не веря своему счастью, но потом, плюнув на все, блаженно прикрыл глаза, погружаясь в поцелуй. - Вот так… - прошептал ему в губы Миша, отстраняясь и наблюдая за реакцией англичанина. Вне всякого сомнения, этот способ понравился Джону во много раз больше, чем способ Парижа, об этом можно смело утверждать. - Проходи, надо поставить это в вазу, - Михаил взглядом указал на розы в руке у англичанина, - не пропадать же добру. От автора: на написание этой главы меня вдохновил рисунок Kaeru. я просто не могла не настрочить новую часть, увидев этот подарок :)