Зарисовки с синих страниц

      Ждать, надеяться и верить. Канду начинает мутить от соседства этих трёх слов в одном предложении. Ждать, надеяться и верить — равно не знать о том, что происходит, и быть не способным что-то с этим сделать. Он ненавидит это подвешенное состояние. Потеря хотя бы видимого контроля и ясных ориентиров выбивает его из колеи не хуже начавшейся посреди лета метели. Но сейчас он просто не может делать ещё хоть что-то, кроме как ждать, надеяться и верить. Непередаваемо хочется куда-то бежать и что-то делать. Что угодно, лишь бы не ждать в этом холодном и доме, где для него нет ничего значимого. Его дом не здесь. Его дом где-то далеко решает чьи-то глобальные проблемы и мелкие задачки. Где-то, но не рядом с ним.       Взгляд сам собой блуждает по полупустой, мрачной комнате. Надо найти хоть что-то, что не позволит ему сорваться. Не даст убежать непонятно куда на поиски неизвестно чего. Всё, что он сейчас найдёт — это проблемы. Проблемы, а не Тики.       Его внимание привлекает слабый золотистый отблеск. Едва различимый среди прочего хлама. Канда уже и забыть успел об этой штуке. Первый подарок Тики, копленный на фестивале в соседнем городишке. Глупая трата денег цвета чужих глаз. Небольшой позолоченный гребень с узором из лоз и цветов. Не лотосы, хотя там был и такой вариант, Канда помнит. Канда благодарен ему, что он не выбрал тот. Канда помнит, как блестели глаза Тики, когда он его увидел. Помнит, как тем же вечером Тики расчёсывал его волосы этим гребнем и не дал сделать то же для себя. Тики тогда даже не сказал, почему против. И улыбался он тогда ласково и как-то странно. Канда не понимает, что в ней такого было, что он до сих пор видит её под закрытыми веками.       Он садится перед зеркалом и стягивает ленту с волос. Кажется, сегодня он затянул её туже обычного. Кожа головы слегка пульсирует от расслабления. Приятное чувство. Чёрные волосы спутанным комом падают на плечи. Он не Он не уделял им время уже почти неделю. С самого отъезда Тики. Кажется, в последний раз именно Микк его и расчёсывал. Возможно, даже этим самым гребнем. Прямо перед отъездом.       Взять одну прядь, пару раз провести по ней рукой, а после — гребнем. Начиная с концов, медленно двигаться выше. Не дёргать рукой. Без резких движений. Если закрыть глаза, можно даже представить, что это Тики стоит за спиной. Что это его руки гладят волосы. От таких мыслей становится жутко, но делать с ними что-то не хочется. Движения плавные, а уже расчёсанные пряди мягко щекочут шею. Хочется, чтобы кожу щекотало чужое дыхание. Хочется открыть глаза и увидеть золотой свет в чужих глазах. Но видится только позолоченный отблеск гребня.       Шальная мысль выбивает весь воздух из лёгких. Глаза расширяются, и красивая безделушка выпадает из ослабевших, подрагивающих пальцев. Улыбка у Тики тогда была не странной, а печальной и извиняющейся. Каждый чёртов раз, когда Тики расчёсывал его волосы этим чёртовым гребнем, у него было то дебильное выражение лица!       Канда подрывается с места быстрее, чем успевает подумать, хватает своё плащ и вылетает в коридор, пытаясь обуться на ходу. Открывает дверь нараспашку, резко и порывисто, не давая себе и секунды подумать. И влетает лицом в чужую крепкую грудь.        — Я тоже скучал, знаешь ли, но не слишком ли ты возбуждён?       Тики придерживает его одной рукой за плечи, второй убирая волосы со своего лица. В зубах он держит сигарету. От него пахнет табачным дымом. Никакого железного запаха нет. Можно надеяться, что всё хорошо. Тики ещё и улыбается так, что сводит зубы и хочется отбить ему хотя бы печень. И нет, Канда не готов расплакаться в любую минуту. И в голове не повторяется на повторе одно единственное слово, которое он не позволит себе сказать вслух.       Но даже если он его не говорит, Тики всё видит. И это делает его счастливым. Он действительно скучал.