Зарисовки с синих страниц

      Они все разные. Даже странно, что они сошлись и смогли жить вместе в одном доме. Каждый из них отличался друг от друга. Где-то слегка-слегка, совсем чуть-чуть и ели заметно — в самых деталях общих черт. Где-то противоположны как небо и земля, не найти ни единой, даже крошечной схожести. И объятия у них такие же, как они сами. На всех — одни, у каждого — свои.       Скалл уже почти не помнит объятья Луче, её прикосновения. Какими он были? Тёплыми и ласковыми? Нежными и добрыми? По-матерински заботливыми? Скалл не помнит. Да и она почти никогда никого не касалась — боялась оставить след на чужой одежде, на чужом теле. В чужой душе. Реборн помнит её лучше всех остальных — руки всегда в муке или пудре, от волос пахнет корицей и молоком. В кармане — тонкий, крошечный нож для нарезки овощей. Нож, заточенный вспарывать вены. Луче не любила касаться и обнимать. Да и убивать никогда не любила. А руки у неё всегда были тёплыми, тело — мягким и округлым. Но объятья — холодными. Как будто обнимаешься с могильной плитой.       Лар тоже не часто кого-то обнимала — всё ждала ножа в спину. Она уходила, уворачивалась, выстраивала препятствия и стены. Она одёргивала руки, если неосознанно к кому-то тянулась, разворачивалась и будто сбегала. Лар старалась отстраниться от них настолько, насколько ей удавалось. Но Колонелло её всегда находил. Брал её огрубевшие тонкие руки с холодными пальцами и грел, грел, грел их, дышал на них и купал её всю в своём внутреннем свете. Тянул её из из выбранного, вырытого ей грота. Тянул медленно и ненавязчиво, вытягивал по паре сантиметров в год. И в итоге вытянул. Вытащил, показал ей свет и её — свету. Привёл их всех на подходы к её стене и научил разбирать по кирпичику. И Лар теперь не узнать. У неё всё такие же тонкие огрубевшие руки и холодные пальцы. И все знают каждый шрам на этих руках. Сложно не знать, не запомнить на подкорке, когда тебя каждый день гладят, когда дают целовать каждый палец отдельно и благодарят за каждый поцелуй. Лар — колодезная вода, которой невозможно напиться. Всегда будет мало. Лар и не против давать им больше.       А Вайпер жадная во всём, что касается её самой напрямую. И объятий это касается тоже. И своих, и чужих — это не так уж и важно. Она не придёт первой, не протянет худых бледных рук, не положит случайно голову на плечо. Ничего не сделает первой. И контакт первой тоже разрывать не станет. Будет сидеть рядом, будет держать в ладонях, будет засыпать на чужих коленях — только позови, притяни, посади. Покажи, что тебе это надо отдай столько же, сколько взял. Вайпер любит справедливое соотношение в цене. Вайпер любит, когда ей дают столько же, сколько она сама способна отдать.       Вот Верде, например, дать много не может. Да ему это и не нужно: он и брать-то — не берёт. Касания Верде бьют слабоватым током — едва-едва ощутимым, так сразу и не понять. Верде и сам часто как оголённый нерв, поэтому и касаться его страшно — не за себя, за него. Верде обнимает порывисто всех и каждого ни за что. Всё чаще от общего ощущения счастья. Реже — утыкается головой в плечо и просит касаний — мягких и нежных. Едва-едва. Самыми кончиками пальцев. Ему хватает. Ему много не надо. Достаточно знать, что он всегда может кого-то обнять, даже почти не касаясь.       Колонелло, в отличие от него, отдать может всё. Всего себя ради них. Почти с самого начала. Обниматься с ним — одно удовольствие. Тепло, уютно, защищёно. Колонелло вообще ощущает себя живым только в объятьях и общении. Будто только тогда он сам здесь и сейчас, а не где-то и с кем-то ни за что. Кажется иногда, что он растворяется где-то в них всех разом, просачивается между, проникает под кожу. Но это было тогда. Сейчас каждый из них отчётливо понимает — не он в них растворялся, а они теперь им склеены. Его объятиями, Его большими, тёплыми руками. Его яркой улыбкой. Да и на самом деле, они сами на это согласились.       Фонг, кажется, понял это первым, но сопротивляться не стал. Считал, видимо, что пустое. Да так оно и есть. Фонг созерцатель больше, чем всё остальное. Фонгу нравилось смотреть, как они становятся системой, а он — её частью. Будто со стороны всегда всё делает. И обнимает точно так же: отстранёно, недолго, по началу даже казалось, что холодно. Но нет. Просто он лучше разомнёт затёкшие мышцы, погладит уставшие плечи. Даст им такую редкую возможность расслабиться. Он считает, что это более ценно.       И Реборн с ним согласен. Реборн любит касания. Любые. Контакт и связь в неустойчивом мире. Но обнять кого-то для него — ограничение и опасность. Доверить спину, подставить шею, позволить сократить дистанцию и сократить поле зрения. Объятия как высшая форма доверия. Доверия, ставшего для Реборна доступным совсем недавно. И от того его неловкие, неуверенные объятия столь желанны, столь драгоценны. Сразу начинает казаться, что ты — особенный, пробивает гордость и звенящая нежность. Такого Реборна хочется бесконечно долго хвалить. Что они и делают.       Скалл любит их всех. Скалл хочет обнимать их всех так долго, что не хватит ни одной жизни. И Скалл к ним идёт, обнимает, гладит, тянет руки. И его никто не останавливает. Впервые в жизни. К нему тоже идут, обнимают, гладят, тянут руки. Со всех сторон. И каждый — по-своему. И это для него так важно, как ничто другое.       Да, они все совершенно разные. У них разные взгляды на жизнь, разные вкусы и мнения. Но в чём-то они безумно похожи — они любят друг друга несмотря ни на что.