Зарисовки с синих страниц

      Гилберт терпеть не может это место, до дрожи в напряжённых пальцах ненавидит. И себя — за нахождение здесь. Его место — не здесь. Его место — в доме Безариусов, куда вернётся Оз, где растёт Ада. Его место — где угодно, лишь бы не здесь, не среди этих отвратительных синих роз, которые всегда казались ему чем-то абсурдным. Как и его нынешнее положение.       За поворотом на новой, вычурной лавочке сидит, улыбаясь одной из сотен своих улыбок-масок Винсент, а рядом с ним уставшая и сонная малышка Эхо. У Гила от этой картины голова взрывается миллионом миллионов ярких вспышек-образов, каждой из которых он внимания уделить не может. Но наваждения быстро проходит — привычное уже дело, и он как ни в чём не бывало идёт к брату-паразиту, который, кажется прогрызает свой путь ему под кожу чтобы надёжно обосноваться, свернувшись в маленький спящий комок, где-то за рёбрами-решётками. Улыбка Винсента неуловимо меняется, как только он его замечает, — становится открытой и приветливой, с горчащей на кончике языка виной и застарелой обидой. Как старое вино вяжет во рту и греет-сжимает внутренности неприятный, почти тошнотворный комок. Гилберт пить никогда не умел и не видел в этом ничего приятного. Как и в честных улыбках Винсента. Как будто он их не заслужил. Как будто он подвёл своего крошечного брата. Как будто никто никого никогда не любил. И от этого тошно становится где-то даже не фигурально, что Гилу приходится спешно отворачиваться и вдыхать через надушенный воротник выглаженной рубашки.       Винсент улыбается ему почти влюблённо и одержимо, но Гилберт гонит от себя такие мысли как самые отчаянные и неразумные. Этого не может быть, и этого нет. Гил знает. Винс просто до сумасшествия счастлив рядом с ним. Да и самому Гилу так дышать становится будто самую чуточку, крошечную капельку не так противно, тоскливо и осенне-промозгло. Поэтому он и садится сбоку от брата, по другую сторону от хрустально-полупрозрачной Эхо.       Она почти сливается со своим бедным платьицем и клюёт носом, но всё продолжает упорно сидеть рядом, пока засранец-Винсент и дальше кромсает ни в чём неповинные синие бутоны ножницам. А ведь ей потом это, скорее всего, убирать и придётся. Винс всегда сначала делал, а потом думал. Сначала ломал, а потом смотрел на бессмысленные лоскуты-останки и как будто ломался сам. Гил бы хотел, чтобы это прекратилось. Хотя бы когда он рядом. Но, видимо, Винсент рядом с ним дышать по-другому почти и не мог.       Винс напевает себе под нос, тихо-тихо, почти одними только губами, старый, прилипший к подкорке намертво мотивчик — исхудалую в реке-времени балладу про одичавшие синие розы. И продолжает сжимать в руках безвинные цветы. Он уже давно ни на что не надеется: ни что брат его вспомнит, ни что его кто-то примет, ни что хоть что-то в его жизни пойдёт к лучшему. Зачем пустые надежды, когда ты и без того знаешь, то сломаешь потом всё своими собственными руками?       Розы у него в ладонях ультрамариново-синие, а кровь, увы, всего лишь маково-красная. Как и у любого из Найтреев. Как у любого из Баскервиллей. Как у любого когда-либо живущего. Разве что кровь Гила кажется ему чернильно-чёрной, как в каждом из сотни и тысяч его кошмаров.       Ножницы с тихим металлическим лязгом-всхлипом летят на землю, когда Гил почти украдкой кладёт уставшую голову ему на худое плечо. Гил мягко улыбается — отблески лунного света на холодном озере — и напевает продолжение смолкшего мотива. А у Винсента весь мир замирает вместе с ним в шаге от стука сердца и после неверного вдоха-вздрога. Винс как никогда боится что-то сломать, потревожить, разрушить, разнести неуправляемым штормом из собственных чувств и переживаний. Но протягивает дрожащие пальцы-контакты к чужой руке и замирает в считанных миллиметрах — непреодолимой пропасти, наполненной виной и самоуничижением. Гилберт лишь прикрывает глаза и позволяет себе урвать минуту расслабленного довольства на грани сознания и настоящего. Всего секундная блажь и самое важное в сотне часов и лет.       Винсент задыхается под лавиной собственных мыслей-клубков и не может протолкнуть воздух-желе в неподатливые лёгкие. (Только пока Гил вот так рядом с ним.)       А Гилберт, кажется, вообще дышать становится способен только от так здесь и сейчас. (Рядом с Винсом, в отсутствии Оза.)