Зарисовки с синих страниц

      Тсунаёши тянет обманчиво слабые руки-ветки в пустоту и пытается что-то там поймать. Ничего, закономерно, не выходит. В темной пустоте нет ничего, от того она и пустота, не правда ли? Но Тсунаёши всё равно из раза в раз тянет туда свои руки, обжигаясь холодом и оставляя куски то ли души, то ли пламени, а то и собственной бренной тушки в тёмной пасти чего-то ничего. И ничего он, из раза в раз, так не находит. Только оставляет. Только теряет и забывает, что именно он потерял и чего лишился. Хотя, может быть, это как раз от того, что Тсунаёши туда ничего и не клал.       Он подрывается с кровати в холодном поту и смотрит загнанным зверем в ночь — злодейку, но понять, где он, получается далеко не сразу. К этой спальне он, увы, ещё не привык, хотя они с концами перебрались в подсолнечную Италию ещё только безоблачно-туманный год назад.       Воздух проталкивается в судорожно сжимающиеся лёгкие с трудом, грудь сжимают скользкие пальцы пробравшегося под пуховое одеяло ужаса, и по спине водопадом стекает холодный пот. Кажется, что сейчас из спины один за другим начнут выпрыгивать шероховатые белые позвоночки. А Тсунаёши сдерживает трусливо-паникующий крик где-то в горле силой воли не меньшей, чем с той, с какой он смог получить это свято-проклятое место босса у Занзаса. Хотя даже и не для этого старался-выворачивался, оголяя кости и мясо, душу и сердце. Хоть для чего-то реборновская выучка оказалась полезной. Когда неясный, моментально забывшийся кошмар всё ещё тянет что-то среди извилин и впадин вскипевшего за тяжёлый трудовой день мозга.       Тсунаёши дрожит и сжимается, стараясь успокоить сбившееся дыхание хотя бы чуть-чуть, чтобы перестать задыхаться, но он всё ещё тонет в той липкой тёмной жиже — лишь бы не кровь! Тсунаёши шепчет что-то неразборчиво-прерывистое, истерически-всхлипывающее и отчаянное. Тсунаёши в комнате один одинёшенек и никто ему не поможет. Как и об обычной жизни, в общем-то, как и в работе, как и во всём остальном, как-либо его касающемся. И это одиночество само по себе способно сводить с ума не хуже изощрённых пыток.       Мукуро знает это по себе.       Мукуро подходит к дрожащему комку из одеяла, подушек и десятого босса Вонголы тихо, чуть дыша, заливая всю комнату своим пламенем так щедро, как Амалфея вскармливала Зевса — Мукуро взращивает в боссе то, что не способен больше никто. Мукуро не дождь, и утопить чужой страх он не может, но подарить пару минут где-то не здесь, где-то за пределами этого особняка — клетки, на какой-то залитой солнцем поляне, он вполне способен. Он рад сделать сейчас хоть что-то полезное.       Тсунаёши не сразу понимает, что что-что изменилось, скорее просто чувствует. И сразу перетекает в состояние боевой готовности, как взведённый курок. Но всё ещё дрожит и загоняет панику куда-то в подкорку.       Мир вокруг него отливает синеватым едва-едва, только если присмотреться-приглядеться, что Тсунаёши и делает, постепенно расслабляясь. К нему медленно но верно приходит осознание и в голове проясняется. Всё вокруг него выглядит так, будто он под водой. Это дарит ощущение лёгкости и защищённости, так нужные ему сейчас.       Он знает, что это значит. У него под ногами синеватые незабудки, сизые колокольчики и ультрамариновые ирисы. И Мукуро за его спиной плетёт венки-короны, тихо рассказывает, как прошёл день и медленно укачивает-баюкает чужое пламя и душу в ладонях.       Тсунаёши наконец-то засыпает спокойно.