Зарисовки с синих страниц

      Канда, кто бы что о нём не думал, слепым никогда не был. Мог обманываться, закрывать глаза, пропускать мимо и не обращать внимания, но слепым не был – он видел достаточно. Видел, как Тики смотрит на Аллена – слепая нежность и вера, видел, как Аллен смотрит на Тики – смех и надежда. И закрывал глаза, когда Тики его целовал.       Тянул свои озябшие руки к единственному теплу, грел продрогшие пальцы в чужих поцелуях и закрывал глаза рядами длинных ресниц. Канда смотрел на Тики как на свой единственный шанс, как на единственную возможность дышать. А тот был всего лишь пустым газовым баллоном.       Аллен смеялся так звонко, что хотелось закрыть уши руками, сбежать, уйти и больше никогда не видеть этих седых волос. Аллен предупреждал не связываться с ноями и журил каждый раз, когда замечал засос на его шее. Аллен всегда знал, что Тики придёт к нему, приползёт хоть на коленях побитой жизнью собакой, выгрызет себе возможность быть рядом. Канда и подумать не мог, как звонко он может стонать.       Отдаваться на встречу, выгибаться в чужих руках и искать то, чего никогда не было и быть не могло. Канда – несносное дитя и вечный странник – продолжал надеяться, что он просто невнимательно смотрит, что ему просто пока не всё показывают. Что его наконец-то действительно любят. А потому проваливался всё глубже.       Тики рассказывал истории, смеялся, целовал плечи и шею, ладони, колени, но никогда – шрамы и грудь, лицо и волосы. Как будто даже касаться не хотел. То ли сторонился, то ли, как грезилось Канде, слишком ценил. Тики укутывал его в вату и облака – пустые обещания и наполненные великим смыслом клятвы. Не ему. А Канда закрывал глаза рядами длинных ресниц, качал головой и шёл на сделку с совестью каждый чёртов день.       Тики приносил ему букеты из ранних кувшинок, варил самую вкусную собу по воскресеньям и прятал карты и сигареты во внутренний карман пиджака. Канда думал, это чтобы его не смущать. Тики просто хотел выглядеть хорошим и привлекательным, заботливым и щедрым. Тики просто хотел, а Канда вёлся как слепой котёнок, уговаривал себя подождать ещё совсем немного и тонул в болоте самообмана. Канда видел, как по ночам Тики тусует карты на кухне и курит одну единственную сигарету четвёртый час кряду.       Аллен слепо бросался в бой, шипя проклятья и цедя подначки сквозь сомкнутые зубы, пока Тики облизывался в предвкушении и на Канду даже не смотрел. Зачем себя лишний раз провоцировать, думал Канда. Зачем играть в песочнице, когда есть такой океан, думал Тики. А Аллен просто тянул их обоих куда-то туда, куда хотел. Вертел ими обоими через Тики и гнался за одному ему ведомыми целями, суть которых Канда не понял даже сейчас, спустя не один месяц.       Тики его целовал, звал по имени и укладывал рядом с собой, прижимая почти до хруста костей. Аллен смотрел на небо, сверкал золотом глаз на солнце и обещал спаси всех, кого только мог. Канда возвращался назад во времени и тонул-тонул-тонул в чужих солнечных бликах, отражении разбитого зеркала-озера и преступном нежелании мириться с суровой реальностью. Болотные цветы, увы, никому не нужны.       Когда-то давно, так давно что Канда уже не вспомнит и звучание голоса, Алма сказал, что его почти невозможно обмануть, если только сам Юу не захочет обманываться. Когда-то давно, так давно что больше похоже на прошлую жизнь, Канда только фыркнул и сказал, что только последний дурак сам захочет, чтобы его обманули. Канда сам себя обманывал и позволял это делать Тики, сам отказываясь посмотреть правде в лицо, почти полтора года. Канда никогда не был слепым или глупым, просто у него всегда была богатая фантазия и ворох пустых надежд и ожиданий. Канда просто хотел чего-то большего, чем было у него с самого начала.       Тики никогда не говорил, что любит его, но Канде казалось, что он показывает это действиями. Канда чувствовал себя особенным и неповторимым. Тики искал варианты, рыл носом землю, старался не выглядеть ещё более подозрительным и искал ключи-входы для одного простого и нехитрого дела. Аллен смотрел на них двоих как на идиотов, смеялся звонко и заливисто, вытирал глаза пижонским платком, подозрительно похожим на платок Тики, и просил их не трахаться у него на глазах. Аллен стонал и выгибался под Тики за стенкой их общей с Кандой спальни только тогда, когда его не было дома.       Когда Тики нашёл их с Алленом где-то посреди туманно-седой Англии, Канда подумал, что его привело к ним проведение. Когда он предложил им, уставшим и на грани отчаянной истерии, свою помощь, Канда был готов снести ему голову. Когда Аллен протянул к нему свои дрожащие ладони , Канда подумал, что сходит с ума.       Вспоминая всё это сейчас, Канда думает, что всё пошло по пизде уже тогда, на могиле Алмы, когда Тики в своём снежно-белом клоунском наряде явился к нему и предложил альянс по защите тупого стручка. Канда думает, что всё окончательно полетело к чёртовой матери, когда он на этот альянс согласился.       Пара месяцев совместного быта, решение простых насущных вопросов, планирование их хитровыебанной миссии и тёплая постель ночью стали тем спусковым механизмом, который и запустил этот апокалиптоидный ужас и райскую эйфорию в голове Канды. Конец всему настал в самом начале.       Сейчас, когда Алма встречает его могильной тишиной, а Аллен и Тики на пару причиняют добро и справедливость налево и направо, отпустив его с миром многословным молчанием, Канда понимает, насколько мертвецки он устал и как безбожно он жив. Уход по-английски в самом центре пропахшей угольной сажей Британии видится ему крайне ироничным. Как и золотые отблески в глазах Аллена Уолкера. Как и влюблённая улыбка на губах Тики Микка. Как и его собственная дрянная жизнь без прошлого и будущего посреди мира, в котором он нужен всем и сразу, и ни для кого уже не имеет значения сам по себе.