- солнечный зайчик

1 декабря 2021 года. Хьюстон. Онкологический центр им. М. Д. Андерсона

Больничный коридор был полон холодного света, который выжигал глаза. Лампы над головой разгоняли тени, но не могли прогнать ощущение пустоты. Врачей Милан  уже не видел, просто слышал их шаги, а все те разговоры, которые они вели, чтобы удостовериться, что он «нормально» дышит, уже давно не воспринимались им всерьёз. Врачи, медсёстры — все они тут одинаковые: безликие и функциональные, как медицинские инструменты. Являются частью системы, в которой он, Милан, — лишь ещё один элемент. Часть механизма, которая рано или поздно перестанет работать.  Наконец перед ним предстала та самая палата, в палате Эмма Картер, медсестра, с которой Милан был знаком не так давно. Она казалась немного моложе, чем остальные работники, около двадцати шести лет, и её присутствие на удивление самого Милана, не раздражало его. Всё, что она делала — это давала ему лекарства и ставила капельницы. В этой больнице Эмма была единственным человеком, который не вел с ним пустых бесед, по типу: «Хэй, у тебя же рак? Все будет окей, главное борись».  И, как казалось Милану, именно это заставляло его относиться к ней чуть лучше, чем ко всем остальным.  — Милан, ты не возражаешь, если сегодня в палате ты будешь на процедуре не один, а на пару с Оуэном? — спросила она, улыбнувшись, но в её улыбке всё-таки оставалась эта лёгкая настороженность.  Милан отмахнулся, всем видом показывая, что ему просто напросто плевать. Он присел на койку, скинул кроссовки, которым, наверное, уже лет 100. Принял привычную позу. Привычный взгляд — на потолок, и прикрыл глаза. Его мысли вернулись в детство. Вспоминая те дни, он мог чётко ощутить, как болезнь ворвалась в его мир и забрала всё. Летние каникулы, прогулки с друзьями, которые у него могли бы появиться. Дни, когда он должен был бесконечно веселиться и по-настоящему жить. И вот они, все те простые вещи, которые он так и не успел сделать, предстали снова перед его глазами, заставляя снова сожалеть о каждом прожитом днем. Всё было забыто, и даже те воспоминания, что хранились где-то глубоко, теперь казались чужими, ненастоящими. Взамен этого было одно бесконечное лечение и люди, которые его не понимали. Ненавистные больничные стены, ингаляторы, лекарства и капельницы. — Привет, — раздался голос с другой койки. Милан слабо повернул голову и увидел, как к нему тянется рука мальчика, сидящего на соседней кровати. Белокурый, с голубыми глазами. Ему было, наверное, лет восемь, может девять. Глаза горят, если бы не трубки, торчащие из каждой щели этого маленького тела,  Милан никогда бы не подумал, что у этого ребенка проблемы со здоровьем.  — Меня зовут Оуэн. А тебя как зовут?  Он смотрел на Милана глазами, которые еще не научились быть циничными. В этом было что-то… странное. Милан не знал, что на это думать. Мальчик выглядел… как будто он не должен был здесь быть. Как будто мир не мог причинить ему боль. — Привет, Милан. — ответил парень, лишь немного поворачивая голову. Он по-прежнему не хотел показывать ребенку свой интерес. Оуэн замолк, но через несколько секунд, не в силах устоять, он снова заговорил: — Ты тоже на капельнице? Я боюсь уколов, но меня всегда заставляют их делать. Вчера поставили аж 3 штуки. Я так не люблю это, — мальчик закашлялся, продолжая неестественно весело рассказывать. — Но я знаю, что всё будет хорошо. Мама говорит, что скоро я поправлюсь. Милан усмехнулся в ответ, но в его глазах не было ни теплоты, ни участия. Он, наоборот, почувствовал раздражение, которое только усилилось с каждым словом. Оуэн говорил как будто рак — это не что-то страшное, а просто пауза в жизни. Как если бы можно было просто взмахнуть волшебной палочкой и всё вернётся на круги своя. — Ты не знаешь, что такое рак, — сказал Милан с сарказмом. — Если и уйти отсюда навсегда, то только ножками вперед. Оуэн немного сжался, но всё равно продолжил: — Я не думаю так. Я уверен, что я выздоровлю! Ты тоже можешь выздороветь, ты же такой взрослый! Ты знаешь, что можно всё исправить, если захотеть. Доктор Джонс мне так говорил, главное не терять надежды! Милан чуть не рассмеялся, но сдержался. Наверное эту его затею выдала только болезненная ухмылка: — Эй, хватит, — сказал он, перебивая его. — Ты не понимаешь. Всё будет по-другому. Рак — это не что-то, что можно просто «выиграть». Просто перестань, ладно? Оуэн с минуту смотрел на него с испугом, потом глаза наполнились слезами, и мальчик быстро отвернулся. Милан почувствовал, как его собственная злость отходит, но слишком поздно. Мальчик уже рыдал. А он уже сказал то, что имел в виду. Он закрыл глаза, слыша, как маленькие всхлипывания превращаются в настоящее горькое рыдание. Через 30 минут Оуэн уснул. Погруженный в свои мысли, Милан сам не заметил, как задремал. Эмма вошла в палату, легким шагом, будто едва касаясь пола, чтобы не разбудить двух маленьких пациентов. Ее взгляд нечаянно упал на небольшой блокнотик, на тумбе, возле койки Милана, где красивым почерком были написаны самые сокровенные мысли, которые, как он думал, никто и никогда не сможет понять.

1 декабря 2021 года. Запись #123

«Дорогой дневник. Я думал, что меня уже ничем нельзя удивить. Но вот появляется этот мелкий на соседней койке, и оказывается, что можно.

Оуэн Брукс. Восемь лет. Белокурый, голубоглазый. Выглядит так, будто сбежал из рекламы хлопьев, где все улыбаются, потому что жизнь у них лёгкая, солнечная и без проблем. Только вот он не сбежал. Он здесь. В этом месте, среди капельниц и белых стен, но всё равно умудряется смотреть на мир так, будто ничего не изменилось.

И я не понимаю, как.

Он говорит, что не боится. Что уверен, будто скоро поправится. Что если верить в лучшее, то так и будет. Он улыбается мне, как будто я тоже должен поверить в эту сказку.

Но я не верю.

Я смотрю на него и вижу ребёнка, который просто ещё не понял, где оказался. Который не знает, что врачи иногда врут, потому что им проще сказать «всё будет хорошо», чем смотреть на тебя с правдой в глазах. Не знает, что надежда – штука опасная, она сначала делает вид, что держит тебя за руку, а потом бросает, когда ты уже не можешь встать.

Он говорит, что у нас одинаковые капельницы, что нас лечат одинаково. Но мы разные.

Он верит в чудеса, а я знаю, что их не бывает.

И всё же…

Чёрт. Иногда я завидую.

Я завидую этой безумной, абсурдной вере, которая у него есть. Завидую, что он всё ещё видит в этом мире краски, а не только оттенки серого. Завидую, что он может так просто сказать «я поправлюсь» и, возможно, даже сам в это поверить.

А я?

А я просто устал.»

***

Кафе «Риверсайд», 1 декабря 2021 года

Кафе было небольшим, но уютным — тёплый свет ламп мягко рассеивался по деревянным столикам, в воздухе пахло корицей и чем-то ванильным. За окном редкие прохожие кутались в пальто, а небо нависало тяжёлыми свинцовыми тучами, обещая снег. Дакота сидела у окна, обхватив ладонями чашку с кофе. Её длинные тёмные волосы были убраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились и касались бледных щёк. Под глазами залегли тени — от усталости, от вечного напряжения. На ней был тёмно-синий свитер, тёплый, но поношенный, и бежевое пальто, которое она не сняла до конца, будто готовая в любую секунду сорваться и уйти. — Ты сегодня как будто ещё более уставшая, чем обычно, — заметил Дэвид, садясь напротив. Он был высоким, крепко сложенным мужчиной лет сорока с небольшим. Тёмно-русые волосы с первыми проблесками седины, лёгкая щетина, спокойный взгляд карих глаз. На нём был серый свитер и тёмные джинсы — простая одежда, но на нём она сидела так, будто он никогда не задумывался, как выглядит, и в этом было что-то естественное. — Не спала ночью, — ответила Дакота, делая маленький глоток кофе. Дэвид молча кивнул. Он знал, что она не любит, когда её жалеют, поэтому не спрашивал, почему она не спала. Он и так знал ответ. — Ты ел что-нибудь? — сменила тему Дакота. — На бегу. Ты же знаешь, как это у нас в участке: либо кофе, либо еда. Чаще кофе. Она слабо улыбнулась. — Тебе нужно нормально питаться. — Ты тоже. Она опустила взгляд. — Милан сегодня снова на капельницах.  — Как он? — Как обычно, — тихо сказала Дакота. — Циничный, саркастичный. Держит всех на расстоянии. Иногда мне кажется, что я совсем не знаю его, хотя… он мой сын. Дэвид посмотрел на неё внимательно. — Он тебя любит. По-своему, но любит. Она прикрыла глаза на секунду, словно собираясь с мыслями. — Я просто хочу, чтобы он был счастлив. Хоть немного. — Ты делаешь всё, что можешь. Дакота кивнула, но в её глазах не было уверенности. Она снова посмотрела на часы. — Мне пора. — Конечно, — кивнул Дэвид. — Увидимся? — Да, — ответила она, поправляя пальто. Она уже вышла за дверь, когда он посмотрел ей вслед. Потом допил кофе, откинулся на спинку стула и задумчиво посмотрел в окно. Скоро пойдёт снег.

***

Машина катится по серым улицам, размытые фонари отражаются в лобовом стекле, создавая иллюзию мягкого свечения. В салоне тепло, но Милан всё равно кутается в свой худи, отвернувшись к окну. Дакота ведёт машину, сжав руль чуть крепче, чем нужно. — Прости, что задержалась, — говорит она спустя минуту молчания. — Пробки. Милан фыркает. — Да уж, неожиданно. В маленьком городке, вечером, в такую-то погоду. Настоящая транспортная катастрофа. — Милан… — Всё нормально, — отзывается он, не поворачивая головы.  Дакота сжимает губы, но ничего не говорит. За окном проносятся тёмные силуэты домов, фонари отбрасывают на мокрый асфальт длинные полосы света. На светофоре машина останавливается, и Милан вдруг опускает стекло. Холодный воздух тут же врывается в салон, пахнет сыростью, приближающейся зимой. Он вытягивает руку наружу, раскрывая ладонь. Несколько секунд — и на неё мягко опускается первая снежинка. Маленький белый кристалл медленно тает от тепла кожи, оставляя после себя лишь каплю влаги. Милан поднимает взгляд. С неба опускаются густые хлопья, белые и пушистые, кружатся в воздухе, падают на капот машины, на дорогу, на крыши зданий. Дакота замечает его жест и чуть улыбается. — Первый снег. — Ага, — отзывается Милан, не убирая руки. Ещё одна снежинка, и ещё. Он смотрит, как они исчезают на его ладони, будто их и не было. Машина трогается с места.