Мгновения перед бурей

I'll see you at the gates when it gets dark

You jump the wall, I'll find a place to park

Kill the angels if they're keeping guard

How do I start when you don't know what to say?

No, I don't know what to say

(Bring Me The Horizon — I don't know what to say)

***

По радио играла веселая песня, и мальчик тихо подпевал ей, смотря, как по окну наперегонки стекают капли дождя. Он проследил за одной дорожкой, второй, пальчиком провел по запотевшему стеклу и нарисовал кошачью мордочку. Пригляделся, недовольно цокнул и стер ладошкой; нарисовал заново, но теперь с маленьким бантиком на месте шеи. Машину мягко укачивало из-за гористой местности, фонари мелькали желтым светом, а днем он много бегал и многое увидел, потому что хотел посмотреть всех-всех рыбок в океанариуме. Из-за этого мальчика совсем немного клонило в сон, но он стойко держался, лишь иногда зевая и ударяясь головой об эту выступающую пластиковую штуковину у окна, которую папа все никак не мог обить мягкой тканью. — А-Ин, мы скоро приедем, — мама повернулась к нему из своего сидения и дала сыну маленький леденец. — Ты большой молодец, даже у меня не хватило бы столько сил! Прям герой этого дня. — Она гордо улыбнулась и выглядела хоть и усталой, но очень красивой: легкое голубое платье с круглым вырезом, слегка подведенные глаза и накинутый на плечи папин пиджак; к вечеру похолодало, и заботливый муж, сразу заметив, как его супруга ежится от любого порыва ветра, тут же доблестно пришел на помощь. — Понравилось? — Очень! — А-Ин развернул и съел конфетку, какое-то время перекатывая ее туда-сюда языком, распробывая на вкус. С яблоком? — Это точно, у нашего сына энергия плещет через край. — Папа поправил зеркало заднего вида и сонно моргнул, но продолжил внимательно следить за дорогой. Скорость из-за дождя пришлось немного сбавить, на каждом повороте А-Ин поочередно наклонялся то вправо, то влево и, если честно, его совсем немного укачивало и начинало подташнивать, но сладость конфеты отвлекала от неприятного ощущения в животе и горечи во рту. Нет, подумал он, все-таки с вишней. Вдалеке вспыхнуло светло-фиолетовым, а потом страшно громыхнуло. Дождь усилился, и за мечущимися туда-сюда дворниками нельзя было ничего разглядеть, только яростные шлепки крупных капель по лобовому стеклу, тут же сменяющиеся новыми. Папа тихо шикнул, а А-Ин любопытно высунул макушку в проход, насколько это вообще позволял ремень на его детском кресле, перехватывающий тело мальчика поперек. С очередным «бабах», уже совсем рядом, шины взвизгнули, корпус резко кинуло вбок, а потом… — Дорогой! Хрусь, шмяк, хрусь. И все желтые фонарики в его глазах окрасились красным.

***

Вэй Ин ворочается с боку на бок и с шумным выдохом резко садится на кровати; прижимает руку к груди, где по ощущениям словно горит огнем вспоротое нутро, а в нем, почти на виду, — быстро-быстро стучит сердце. Он смаргивает остатки кошмара в уголках глаз и сонно оглядывается, постепенно привыкая к темноте. Просовывает руку под футболку и с нажимом трет солнечное сплетение, едва ли не обжигаясь о дурацкий камень, но тот в одно мгновение остывает до температуры тела и больше его не беспокоит. Мужчина, опомнившись, выуживает шнурок наружу и с благодарностью смотрит на чуднóе подношение, которое, кажется, только что спасло его от нежелательных воспоминаний. Благоговейно проводит по гладкому краю большим пальцем, окончательно успокаиваясь, и прячет обратно под одежду. Сон, это был всего лишь сон. Слышен мерный ход маятника часов и его собственное тихое дыхание. Луна бросает косые полосы серебряного света на пол, и Вэй Ин смотрит на них, словно весь какой-то немного отрешенный. Пусть и чужой, но что дом семьи Лань, что его обитатели вместо чувства тревоги успокаивали и каким-то неведомым образом заполняли то самое место на задворках души, которое пустует уже долгие годы. Вэй Ин бывал во многих гостиницах и придорожных мотелях, сменил уйму съемных квартир, но истинное утешение обрел, вернувшись в родительский дом и… Здесь, у незнакомых ему людей. Он не понимал, что это за чувство, копался глубоко в себе и долго размышлял, пока до него не дошла одна простая истина, лежащая прямо на поверхности: они были семьей. Той самой, которая была когда-то у него и которой он не смог стать для четы Цзян. Ромашковый чай с яблоком и корицей, разговоры о новинках музыки и безобидные, наполненные нежностью поддразнивания старшего брата над младшим. Вэй Ин со своими рассказами о приключениях и любви к искусству вписался в эту идиллию, сам того не заметив. Он в кои-то веки не чувствовал себя чужим, и это было в равной степени приятно и странно до одури. Немного мебели, белые тона которой переплетаются с нежно-голубыми шторами на окнах; в гостиной остатками тепла делится камин, а на нем стоят рядком статуэтки с русалками и запечатленными в прыжке дельфинами. И все было бы прекрасно и лаконично, но у лестницы на второй этаж и в прихожей едва заметными фигурами светлели на стене блеклые квадраты и прямоугольники. Как белый лист приложили к посеревшей от пыли поверхности. Или убрали долго висевшие на том месте рамки с фотографиями. Но это не его дело, поэтому Вэй Ин, несмотря на неустанное любопытством, решил не лезть, пусть и очень хотелось. Он шарит руками и тянется за рюкзаком, но внезапно и будто все еще во сне — раздается быстрая глухая дробь где-то внизу. Вэй Ин замирает на полпути и прислушивается: почти неслышно щелкает замок, и дом вновь замолкает. Выждав минуту-другую, мужчина резво скидывает одеяло, ступая босыми ногами на мягкий ковер. Быстро надевает толстовку, едва ли не путая местами зад и перед, хватает рюкзак с камерой и, светя фонариком на телефоне, осторожно прикрывает за собой дверь. Выходит в проход, а потом на цыпочках спускается по лестнице. На кухне он стягивает с капюшона шнурок и обвязывает им руку, а потом аккуратно открывает засов на окне и встречает лицом ночной, влажный после дождя ветер. Еще раз прислушивается и одним махом перелезает наружу, а шнурок подкладывает вниз и зажимает его створкой. Ворота, как он и предполагал, остаются открытыми. Он идет по дорожке, освещенной небольшими фонариками, а потом сворачивает направо и с ощущением знакомого тепла под одеждой лишь увереннее прибавляет шаг. Сначала его по лицу бьют низкие деревья, но чем дольше он поднимается по склону, тем сильнее греет камень на груди и тем громче слышны мягкие волны вдалеке. Почему-то в личности ночного лазутчика Вэй Ин уверен на все сто, и от азарта у него на лице расцветает улыбка легкого нетерпения. Открывшийся с небольшой возвышенности взору берег и яркая луна на мгновение ослепляют. Он осматривается и глубоко вдыхает ночной бриз, а потом, прищурившись, достает фотоаппарат и, покрутив кольцо объектива, смотрит через него, как через подзорную трубу, покуда взгляд не спотыкается о небольшую фигуру у берега; вцепляется рукой в пластиковый корпус камеры, и его ноги в одночасье становятся тяжелыми, словно налитыми свинцом: с места не сдвинешься, сколько ты ни рыпайся. Ему всегда казалось, что жизнь — это череда случайностей, паутина, и лишь в своей определенной последовательности случайности становятся судьбой. Как красные нити, оплетающие жизни каждого, которые пересекаются, сплетаются, рвутся и вновь завязываются в узелки. Каждая нить — дорога, по которой ты можешь пойти, и от выбранного тобой пути зависит исход событий. Если бы Вэй Ин не приехал именно сейчас, в разгар лета, в свой родной город; если бы не забыл про чистящие средства и не вышел именно на ту торговую улицу, если бы свернул с дороги, то кто знает, связались бы их жизни или прошли мимо друг друга. Тяжело найти верный путь, а потом выбраться из пучины, в которую сам себя и завел. Одинокий, юноша выделяется среди черноты ночи белым светящимся пятном, смотря куда-то вдаль, где водная гладь переходит в темно-синий небосвод с редкими вкраплениями красного. Рядом с ним — маленькая деревянная беседка, около которой покоится фонарь с теплющимся внутри огоньком. И, пока Лань Чжань печальным взглядом встречает намечающийся рассвет, Вэй Ин, затаив дыхание, смотрит на него и не может оторвать взора. Возвращается обратно он спешным шагом, а потом засыпает снова, уставший от тысячи роящихся в голове мыслей.

***

В лицо бьет солнечный свет, и Вэй Ин сонно щурится, закрывая глаза рукой. Дошедший до носа аромат ванили заставляет его встать с кровати и, все еще зевая через раз, спуститься по ступенькам вниз. — Доброе утро. Надеюсь, вам хорошо спалось, господин Вэй. — Лань Сичэнь ставит перед ним чашку кофе и тарелку тостов с джемом, пока Лань Чжань моет посуду, полностью увлеченный своим занятием. — Мы не стали вас будить раньше времени. — Выспался, спасибо за заботу. — Мужчина садится за стол и, поднеся чашку к лицу, вдыхает аромат кофе и корицы. — У вас чудесный кофе, готов пить его вечность. Я только распаковал часть вещей и новую мебель, так что даже турки у меня нет, а от растворимого давно воротит. — Понимаю вашу неприязнь, но вы мне льстите, господин Вэй. — Лань Сичэнь делает неоднозначный взмах рукой и помогает брату протереть вымытые тарелки. — Не советовал бы вам пить много кофе, от него бессонница — частый гость. — Я искренен на все сто! И не беспокойтесь, — говорит Вэй Ин, в два счета съев все тосты, — он для меня как неотъемлемая часть утра. Очень вкусно, а кофе — просто чудесный, повару от меня низкий поклон и тысяча горячих благодарностей. Лань Сичэнь на это хитро улыбается и забирает у брата полотенце, подталкивая того к столу. — Кстати говоря. Мы вчера посоветовались с А-Чжанем, и он сказал, что не прочь помочь вам обустроиться в доме. — Правда? — Вэй Ин переводит удивленный взгляд на тихого юношу и радостно улыбается ему. — Я бы не отказался от помощи, спасибо тебе! Наступает минутная тишина, прерываемая лишь шумом воды и звоном посуды. Вэй Ин допивает кофе и задумчиво смотрит в окно, обхватив пустую чашку руками. Лань Чжань же хмурится, а потом, словно вернувшись из своих мыслей в реальность, резко поворачивается к брату: — Я выразил что?