Бездна.

      Несколько лет назад до смерти Крепуса.       За окнами давно стоит ночь. Ни единого шума, только тихое шуршание листвы и высокой травы. Ни единой души на улицах города. И лишь персонал винокурни «Рассвет» не спит.       Причиной тому стал Кэйа, а точнее его плохое самочувствие. Аделинде не стоило труда догадаться, что приёмный сын Крепуса, вернувшийся вместе с Дилюком под вечер, весь промокший от недавнего дождя и безостановочно шмыгающий носом, заболел. Заподозрив что-то неладное, она тут же и без лишних слов подбежала к мальчикам, ощупывая лбы тех и тихо охая, чувствуя под своей ладонью разгорячённую кожу Альбериха.       — Кэйа, сейчас же иди в ванную, а Дилюк бегом в свою комнату.       После этих слов в синих глазах тут же поселилась тоска, а в алых тревога.       — Со мной всё в порядке! — в мгновение отлипая от плеча своего названного брата, прокричал Кэйа, вместе с этим жмурясь от, как ему показалось, своего же слишком громкого голоса.       Аделинда только снисходительно кивнула и, заметив расслабляющееся лицо больного, тут же подхватила его под локоть, уводя в сторону ванной комнаты.       — А вы, младший Рангвиндр, идите в свою комнату и переодевайтесь в сухое, чтоб тоже не заболеть.       — Но я не болею! — не унимался Кэйа, всячески стараясь ускользнуть от горничной.       Дилюк всё это время не сводил глаз со своего брата, чувствуя, как сердце внутри него будто разрывается от накатывающих переживаний. Теперь он считал их идею тренироваться под разбушевавшимся ливнем самой ужасной. Ну серьёзно, как они могли посчитать это прекрасной задумкой, а тем более, как он посмел её одобрить?       Когда же Дилюк поднимался в свои покои, он создал два правила:       Во-первых, он больше никогда не поведётся на уловки Кэйи.       Во-вторых, ночью он проберётся в покои брата, протащив тому что-нибудь вкусное и полезное. То, от чего он быстрее пойдёт на поправку.       Тогда мальчик ещё не понимал, что первый пункт уже был нарушен вторым.       Когда голоса на первом этаже стихли, шебуршания в соседней комнате сошли к минимуму, а лестница заскрипела от торопливых шагов горничной, тогда Дилюк медленно поднялся с постели. Маленькими и аккуратными шагами он приблизился к двери, прислушиваясь. Его план был предельно прост: пробраться на кухню, стащить недавно приготовленный глинтвейн и так же незаметно войти в комнату Кэйи. Единственной проблемой была старая половица, что при каждом удобном и не очень случае издавала протяжные и слишком слышные звуки.       Собраться с мыслями было трудно, но решиться выйти из комнаты ещё труднее. Неуверенно проворачивая ручку, Дилюк, казалось, успел помолиться всем семи Архонтам по отдельности. Наконец собравшись с мыслями и распахнув резким движением дверь, он часто задышал. Сердце гулко забилось в груди. Теперь оставалось быть предельно тихим.       Аккуратные шаги вниз по лестнице, зашкаливающее волнение и надежда, что его никто не заметит.       Быстрыми рывками Дилюк проскочил через огромную гостиную. Остановившись возле стола, он зашарил по помещению глазами. Где-то здесь должна была находиться его цель.       Как только в поле зрения попалась кастрюля, одиноко стоящая на плите, то он без капли сомнения направился именно к ней, ведь что помимо глинтвейна могло находиться внутри? Правильно, ничего.       Дело было сделано очень даже быстро. Теперь оставалось так же аккуратно пробраться наверх, но только с небольшим усложнением в виде кружки с напитком.       Тишина как никогда ранее настораживала и пугала. Одна ошибка могла повлечь множество неприятностей, начиная с взволнованной горничной и заканчивая разговором с отцом. Не сказать, правда, что Крепус бы наругал его, особенно выяснив причину такого поступка, просто уставшего за день родителя не особо хотелось тревожить посреди ночи. Поэтому идти приходилось медленно, порой останавливаясь и вспоминая, куда лучше ступить, чтоб пол не издал протяжного скрипа.       Глубоко вздохнув, Дилюк тихо постучался в комнату, что находилась совсем рядом с его. Именно за этой дверью находились покои Кэйи.       Не расслышав какого-либо движения по ту сторону, он стукнул ещё раз. Глинтвейн в кружке настороженно качнулся.       Наконец из щели просочился свет, а после и вовсе послышались тихие шаги. Следом пошёл вопрос, заданный настолько сонным и хрипящим голосом, что по спине пробежался табун мурашек, а сердце гулко отозвалось одним ярким ударом:       — Люк?..       В такие моменты, когда их взгляды пересекаются, отображая облегчение с долей волнения, румянец поселяется на обычно бледных щеках обладателя алых, слово бушующее пламя, волос. Он порой и вовсе забывает дышать, поражаясь красотой тёмно-синих, с зрачком в виде звезды, глаз.       — Ой, а что это у тебя в руках? — отойдя ото сна, интересуется Кэйа, заглядывая в кружку. — Это… Глинтвейн?!       — Нет-нет, не волнуйся, он без алкоголя, — тут же отвлекаясь от мыслей, резко и на выдохе (всё же забыл, как дышать) выпаливает Дилюк.       — Подожди, а откуда он у тебя?       — Отец сделал… Ну а я позаимствовал немного.       Кэйа от удивления приподнял бровь. Стащить что-то с кухни в ночное время, так ещё практически из-под самого носа Крепуса… Если выражаться мягко, то Кэйа был поражён.       Стараясь не подавать виду, Альберих двинулся в сторону, открывая дверь и впуская Дилюка. Кружку он изъял буквально сразу же, как ночной гость проскользнул в комнату. Что бы он не думал сейчас и как бы не был восхищён, но факт оставался фактом: Кэйа был безмерно благодарен. Тёплый сладкий напиток с различными пряностями, от которого всё ещё вверх тянулся слегка прозрачный дымок, всегда приходился ему по вкусу.       — Спасибо, Люк.       Такую фразу Рангвиндр младший любил больше всего. Эти слова теплом разливались по его телу и, казалось, будто сейчас глинтвейн пьёт не Кэйа, а он. Именно из-за таких моментов Дилюк был готов каждый вечер пробираться в гостиную и таскать самое вкусное, что только мог найти. Улыбка, яркий румянец и удовлетворённый вздох — всё это делало его слишком-слишком счастливым.       — Да ничего особенного.       Первые несколько минут они просто смотрят друг на друга.       Знаете, как почувствовать себя супер неловко? Достаточно просто оказаться в доме, и тем более постели того, кто хотел бы тебя видеть здесь в самую последнюю очередь. — именно такая мысль успела на мгновение появиться в голове Кэйи, после растворяясь в безграничных переживаниях.       Через ещё минуты две Альберих заметил неопрятный вид Дилюка: его рубашка была помята, две самые высокие пуговицы не застёгнуты, волосы кое-как собраны в низкий хвост, а под глазами залегли не слишком чёткие, но всё же заметные, синяки, которые появляются лишь по одной причине — недосып.       Хотелось задать только один вопрос:       «Какого чёрта ты так выглядишь?»       Ну серьёзно, даже он, чувствующий себя в максимально отвратительном состоянии не выглядит так… Убого? Да простят его Архонты за такие высказывания в своей голове.       — Ты… Как?       Что сегодня происходит?       Может он умирает и видит, как мозг клинит, выдумывая то, что просто ни при какой-либо нормальной ситуации не вообразит?       Сначала просыпаешься на винокурне перебинтованный, словно всё твоё тело сплошной кошмар, потом лицезреешь человека, что ненавидит тебя всеми фибрами души, а после и вовсе слышишь от него вопрос о твоём состоянии. И знаете, не просто вопрос, мол, как твоё самочувствие, а с явными долями волнения.       Определённо, он умирает.       — Жить можно, — сказал, будто отрезал. Просто убейте и не мучайте, ведь к такому жизнь Кэйю не готовила.       — Я тебя спрашиваю на полном серьёзе, — от этого тона Альберих невольно поёжился. — У тебя не безобидные раны. Знаешь, складывается ощущение, словно тебе рвали верхний слой кожи изнутри.       До слуха доносятся неторопливые шаги, что с каждым разом становятся ближе к кровати.       Но, знаете, вид на виноградники из окна открывается просто божественный. И именно это предпочитает видеть Кэйа, а не смерть с красными волосами, что приближается к нему.       — Давай лучше сменим тему, — надо спасаться, ведь рассказать, что произошло в «Бездне» будет слишком затруднительно, так как он практически ничего и не помнит. — Почему я здесь? Как оказался в Мондштадте? Кстати, а кто меня перебинтовал и… переодел? Вы, мастер Дилюк? — теперь он точно не жилец, но зато будет весело перед смертью.       Обречённый вздох. Глаза смиренно закрываются. Видно, как терпение Дилюка зашкаливает между: треснуть по головке или же выставить на улицу. Второе, пардон, невыполнимо по определённым причинам. Значит, остаётся первое?       — Я доставил тебя на винокурню, — всё же здравый смысл был сильнее, а потому было принято решение смириться и ответить по порядку. — После долгого отсутствия…       — Сколько меня не было? — пока Кэйю не волновал вопрос: «Почему ты?». Больше всего тревожило время, ведь по ощущениям отряд не пробыл в подземелье и недели.       — Прошло пятнадцать дней. Теперь я могу продолжать?       — Ха, у тебя плохо получается шутить, — такого Кэйа точно не ожидал. Он мог по пальцам сосчитать сколько дней прошло. Выходило ровно пять и никак иначе. — Максимум пять суток и не больше. Я ведь не мог разучиться считать?       — Ты и разучиться говорить мог.       — Да, Мастер Дилюк, с юмором у вас всегда было худо.       — Допустим, — проще проигнорировать, чем вступать в детский спор. — Так значит, время шло быстрее?       Кэйа склонил голову, сощурил глаз, руки же развёл в стороны, мол: «Скорее всего, я ведь тоже особо в этом не разбираюсь».       — До сих пор не понимаю, как жители не перестали верить в Ордо Фавониус, — ну серьёзно, как? — Слушай, раз это всё, о чём ты хотел узнать, то я пойду.       — Почему именно ты привёл меня? Так-то я понимаю, почему оказался здесь. Слишком много проблем доставил бы Джинн, ещё бы и шума в народе навёл… Ведь вернулся я один и неизвестно, что с отрядом.       Дилюк не старался в этот раз упрекнуть Кэйю. Да, проблем он преподнёс городу немало. Да, теперь Магистру придётся весьма не сладко. Но это не имело какого-либо отношения к работе Рангвиндра, поэтому он не считал, что вправе выдвигать предъявления.       — За день до того, как ты оказался здесь, ко мне пришла Джинн. Её появление было внезапным. Она сильно переживала за тебя, — Дилюк невольно закатил глаза. — Ты и без моих пояснений прекрасно понимаешь, что если Магистру что-то надо, то она добьётся этого. Вот и тогда Джинн убедила меня отправиться за тобой, — удивлённо распахнутый глаз Альбериха он всячески старался проигнорировать. — Не смотри так на меня, — но выходило это довольно плохо… — За тобой я отправился ранним утром, когда ещё туман был густ. Знаешь, даже не пришлось выискивать «Бездну», ведь она внезапно раскрылась на том же самом месте, где и была до вашего ухода, стоило мне только зайти в Спрингвейл. Когда же я подошёл ближе, ты уже лежал возле. Вид у тебя, кстати, был крайне ужасный, — скользнув ленивым взглядом по Кэйе, он продолжил. — Ты вообще ничего не помнишь?       — После определённого момента… — вспомнив смерть Крис и тут же заметив, как бровь Дилюка изогнулась, он поспешил закончить. — Но, думаю, пока я не готов это рассказать.       Определённо не готов.       — В любом случае, сегодня вечером зайдёт Джинн. Она будет интересоваться.       — Ладно, а сколько мне вообще следует прибывать здесь… у тебя?       — Честно, я не знаю. Пока ты не поправишься? — задумываясь и одновременно вздыхая, принимал Дилюк этот ужасающий факт. — Ещё и Магистр должна закончить дела, касающиеся тебя и отряда.       Последовало молчание. Мало того, что у Кэйи болело всё тело, теперь и голова раскалывалась от новой информации. Сейчас он ничего не помнил, не знал, что произошло с его отрядом. Груз ответственности давил, а неудобства, которые он доставил Джинн, усугубляли положение. К этому всему ему придётся неизвестное количество времени пребывать на винокурне. По меньшей мере до тех пор, пока не сможет полноценно встать на ноги. От осознания этого становилось дурно, а вспоминая, что он наговорил Дилюку перед своим уходом, хотелось и вовсе провалиться сквозь землю.       В общем и целом, Кэйа оказался в самой ужасной ситуации, которая только могла иметь место быть.       Слыша, как половицы заскрипели, он перевёл взгляд: Дилюк, видимо, осознав, что творилось в его голове, решил уйти, тем самым предоставив время всё обдумать, принять и смириться.       Но Кэйа — это не Кэйа, если не усугубит ситуацию больше.       — Так кто переодел меня? И где мои вещи?       Звук, который издал Дилюк, нельзя было сравнить с чем-то или кем-то. Проще даже и не думать об этом, ведь даже самый лучший писатель, скорее всего, будет не в силах описать это в полной мере. Сказать можно только одно: Рангвиндр был готов выкинуть Кэйю в окно.       — Прошу, замолчи, — это последнее, что сказал хозяин винокурни, выходя из комнаты. Альберих же улыбнулся.       Смеяться было больно.       Оставшись наедине с мыслями, Кэйа откинулся обратно на подушку. Думать о насущных проблемах с больной головой, да ещё и находясь в месте, что хранило самые детские воспоминания, не меняясь с последнего дня пребывания рыцаря здесь, было трудно. Те же шторы, та же мебель, да, боги, даже постельное бельё то же! Но самое интересное, что интерьер влёк, не казался старым и странным. Здесь было по-настоящему уютно.       Признаться, Кэйа скучал по этому: по этой обстановке.       Головная боль усиливалась, а вместе с ней и воспоминаний становилось больше. Он вспомнил первый день, как отец оставил его, ничего не объяснив. Он вспомнит Крепуса, что добродушно принял в семью и воспитал, как сына. Он вспомнил реакцию Дилюка на это. Тогда Рангвиндр Младший был растерян, зол и вовсе не готов к переменам в жизни. Он вспомнил первый ужин в незнакомой на тот момент семье. Вспомнил ссору Крепуса и Дилюка, которая началась из-за него. Вспомнил перепуганную Аделинду. Вспомнил тревожную ночь и первый шаг навстречу к дружбе.       Вспомнил прогулки.       Вспомнил тренировки.       Вспомнил становление рыцарем.       И вспомнил тот день, те слова, сказанные не в ту минуту, не в тот момент.       В глазах помутнело. Стало невыносимо больно, как снаружи, так и внутри. И Кэйа провалился в тревожный сон.

***

      Последний документ. Ещё одна подпись и печать. Сделано. Джинн откладывает лист. Смотрит на готовую стопку, а после переводит взгляд — на краю стола лежат ещё несколько бумаг.       Чёрт, она забыла про эту маленькую стопку.       — Ох, боги…       Эти несколько дней, пока Кэйа находился в беспамятстве, дались Гуннхильдр с трудом. Первой проблемой стали родственники тех рыцарей, что были назначены в отряд. С каждым родителем пришлось говорить отдельно и индивидуально успокаивать. Никто не знал, что Альберих в Мондштадте, и что их дети остались в «Бездне». Второй же проблемой стал огромный груз ответственности, возведённый на плечи Джинн, с каждым днём тяжелеющий всё больше. Если хоть кто-нибудь узнает о провале миссии, которой руководил сам Кэйа — доверенное лицо Магистра, то репутация Ордо Фавониус может знатно пошатнуться. Именно Джинн поддерживала этот баланс.       И какого было счастье Гуннхильдр, когда в открытое окно штаба влетел сокол, держащий в лапе небольшую записку: «Он проснулся».       Не стоит даже говорить, что девушка в момент отложила заполнение последней стопки, прописывая ответ на сообщение.       Птица же гордо восседала, внимательно прослеживая каждое движение кисти руки, будто проверяя содержание текста, выводимого на небольшой бумажке. Стоило Джинн закончить, как сокол махнул крыльями, явно поторапливая.       Через некоторое время девушка вернулась обратно к работе, вместе с тем высматривая в небе удаляющуюся птицу со свёртком в правой лапе.

***

      Никогда раньше бы Кэйа не подумал, что ежедневное действие, как «открыть веки», может вызвать невыносимую боль. Глаз, что находился под повязкой, изнывал так, будто его выдирали из глазницы.       — Да чтоб тебя… — принимая сидячие положение в кровати и мазохистически часто моргая, сквозь зубы процедил Альберих.       Остановился он в тот момент, когда по щеке к подбородку протянулась тонкая дорожка крови. Красные капли не спеша падали вниз, окрашивая белоснежную простынь.       Вот это и вправду пугало Кэйю.       Если пол дня назад его самочувствие было сносным, сейчас же он чувствовал себя слишком паршиво.       Встать оказалось ещё проблематичнее: ноги адски болели; тело, складывалось ощущение, состояло из ваты.       Идти было сложно, будто бы сейчас он, как младенец, делал свои самые первые шаги в жизни.       С горем пополам он нащупал дверную ручку, а ещё через мгновение вывалился на лестницу, удерживаясь за перила. Дело оставалось за малым — найти уборную.       — Кэйа?.. Что ты делаешь?! — перепуганный голос Дилюка.       План стремительно идёт по наклонной.       — Умираю, — можно ли так шутить? Кэйе кажется, можно.       Дилюку же шутка не заходит, особенно в тот момент, когда он замечает, как по лицу Альбериха из-под повязки струится кровь. Он небрежно заправляет синие локоны за уши, одновременно с этим рассматривая чёрную, взмокшую ткань, закрывающую глаз. В ответ же на свои действия он слышит еле слышное:       — Не трогай, — и эти слова, пускай и невнятны, но предельно тверды. — Отведи в уборную, дальше я сам.       — Я даже не могу представить, за что мне послали такое наказание, — подхватывая Кэйю за талию, а его руку закидывая на плечо, как можно тише говорит Дилюк.       Альберих саркастично хмыкает. Его губы лениво растягиваются в улыбке, когда дорожка из крови спотыкается о небольшую складку на коже, тут же небрежно растекаясь по подбородку. Он еле успевает вовремя подставить ладонь, чтоб капли не оказались размазаны по полу. Голова кружится, ноги же подкашиваются и Дилюк с трудом успевает подтянуть Кэйю, когда тот чуть не валится от бессилия.       — Что с тобой? — повторяет вопрос во второй раз, явно обеспокоенный состоянием рыцаря.       На Альбериха смотреть не противно и даже в тот момент, когда он корчится от боли, размазывая кровь со слюной, вытекающей из приоткрытого рта, по всему лицу. Дилюка только охватывает страх и дикое волнение, которые прибавляют ему шаг.       — Я не знаю, — а вот это уже честный ответ, и Рангвиндр понимает, что на него не находится слов.       С горем дойдя до уборной, Кэйа наконец-то облокачивается на раковину. Его руки пробирает сильная дрожь. Из горла вырывается хриплый кашель. Ноздри широко раскрываются и с силой узко сжимаются. В ушах стоит шум.       Дилюк в это время стоит за дверью, нервозно топчась на месте. Никого кроме них двоих на винокурне нет.       Дрожащими ладонями Кэйа поддевает повязку. Со сгустками крови она медленно отлипает от лица, после с характерным шлёпающим звуком падая на поверхность раковины. Выдыхая сквозь зубы, Альберих споласкивает руки.       — Дилюк, можешь принести бинты и обеззараживающее? — всматриваясь в зеркальное отражение кровоточащего глаза, спрашивает Кэйа.       — Конечно… Да.       Слыша удаляющиеся шаги, рыцарь чувствует, как его охватывает страх. С самого детства Кэйе был противен правый глаз. Теперь же его вид и вовсе пугал. Было одновременно и мерзко и жутко. Ранее синие ресницы побелели. Радужка стала темнее: казалось, ещё немного не хватало до глубокого чёрного цвета. Зрачок исказился, стал больше и теперь сильнее напоминал вытянутую звезду.       Приближающиеся к двери шаги заставили Кэйю испуганно отвернуться, скрывая глаз, при виде которого его сердце в ужасе содрогалась.       Альберих не хотел, чтоб кто-либо, а в особенности Дилюк, лицезрели такую мерзость.       — Кэйа, я принёс. Оставить возле двери? — голос был тихим. Рангвиндра пробирал не меньший страх, что и Кэйю. Только вот причины его возникновения разнились. — Помочь чем-то?       — Да, оставь возле двери и уйди в комнату, — на автомате ответил рыцарь. — Я сам справлюсь.       Дилюк долго не знал, как правильно поступить. С одной стороны, он видел, в каком состоянии находился Кэйа. С другой стороны, винодел знал, что Альберих в любом случае не примет его помощь, ведь с самого детства он дал понять, что всё, касающиеся глаза, под запретом. Кэйа ни разу не показал, что находится под повязкой.       — Хорошо, только давай быстрее, — приняв решение и складывая атрибуты возле двери, ответил Дилюк. — Справишься за двадцать минут?       За дверью послышался смех.       — Мне и десяти хватит, не переживайте, Мастер Дилюк.       Пропуская в очередной раз насмешку, а может и не замечая её вовсе, Рангвиндр, не находя себе места от переживаний, всё же пошёл в направлении лестницы. Оставалось только поверить, что с Кэйей и вправду ничего не случится.       Альберих, убедившись, что за дверью больше никого нет, выбрался из свой спасительной уборной. Времени у него было не много, ведь раз Дилюк обозначил временные рамки, то их стоит придерживаться. Кэйа знает это лучше, чем кто-либо другой. Как-то из-за таких ограничений ему не суждено было попасть в таверну. С того момента он запомнил, что время, которое так или иначе касается Дилюка, надо соблюдать.       Подбирая обеззараживающую и заботливо положенную рядом обезболивающую мазь с бинтами, Кэйа заползает обратно.       Рыцарь мог поклясться, что его проклятый, наверное, глаз стал намного темнее, но стараясь не придавать этому особого значения, он принялся наносить мазь на кожу вокруг него. Пару раз скорчившись от весьма неприятных ощущений, Кэйа приложил небольшой кусок бинта на закрытое веко, немного придавливая. Закончив наводить «красоту» и надев поверх влажную, но хотя бы промытую, повязку, Альберих вышел за дверь.       Минута молчания.       Ах, видимо, не рассчитал время.       — Я живой, — поднимая руки вверх.       — Да, я вижу, — скрещивая руки на груди. — Как ты себя чувствуешь?       — Знаете, Мастер Дилюк, нет повода для переживаний.       Если не брать во внимание тот факт, что совсем недавно организм Кэйи дал неимоверный сбой в виде кровоточащего глаза, ноющей головы и подрагивающих рук, то «повода для переживаний» действительно не имелось. Как раз из-за выше перечисленного Рангвиндр недоверчиво изогнул бровь, но спорить не стал. Он только кивнул, удаляясь в гостиную.       Пускай внешне винодел старался не подавать виду, кончики пальцев рук у него всё же подрагивали.       Оставленный в коридоре между гостиной и лестницей на второй этаж, Кэйа даже растерялся. Находиться в этом доме считалось уже чудом, а иметь возможность ходить по нему было сродни сошествию всех Архонтов на землю. Первой мыслю рыцарь хотел вернуться в комнату и хорошо вздремнуть, но до сих пор изнывающая голова дала понять, что этому не бывать. Поэтому было принято решение прогуляться по винокурне до прихода магистра.        — Вот, смотри, — Дилюк берёт Кэйю за руку. — это твоя комната!       Дверь с еле слышным скрипом открывается под тяжестью детского тела. Рангвиндр младший вваливается в помещение, тут же утягивая за собой друга.       Синие глаза широко раскрываются и даже не понятно, от чего больше: испуга или восхищения? Просторная кровать, высокие окна, письменный стол, огромная люстра и всё это поблёскивает от чистоты. Кажется, даже зрачок в виде звезды на мгновение заискрился, увеличиваясь в размерах.       — Ну как? Нравится? Воодушевленный голос Дилюка тут же одёргивает Кэйю. Мальчик, чьи волосы цвета ночного моря, вновь пугается, отшатываясь назад.       — Боишься?..       В ответ молчание.       Дилюк вздыхает, усаживаясь на кровать.       — Слушай, это твой новый дом и тебе не стоит опасаться меня и людей, находящихся здесь, ведь теперь мы семья. Ты можешь в любой момент попросить меня о помощи или кого-то ещё, — Рангвиндр младший хмурит брови, задумываясь. — Например, Аделинду или моего отца. Понимаешь?       Кивок.       И этого короткого жеста достаточно, чтоб улыбка вновь заиграла на лице Дилюка.       И когда Кэйа видит это, его уголки губ невольно приподнимаются, отвечая на такие искренние эмоции.       Теперь он снова чувствует себя в безопасности.       Приятный запах разносится по помещению, вытаскивая рыцаря из множества мыслей. Сначала он принюхивается, потом предполагает, что это может быть, после же удивлённо раскрывает глаза. Вариант блюда, а точнее напитка, с таким ароматом настолько реален на сколько и невозможен. Любопытство берёт своё, и Кэйа окончательно отрывается от фотографии, на которой изображены двое мальчишек, весело хохочущих на просторной кровати. Расспросить винодела об этом, по видимому, давно хранящемся снимке, он ещё успеет, а вот увидеть, как он готовит глинтвейн, возможно, нет.       Когда Кэйа чуть ли не забегает на кухню, его взору является картина, которая, как он уверен, не запечатлена ни на одном холсте: Дилюк с высоко заплетённым хвостом и чёрным туго завязанным фартуком готовит напиток, который буквально связан с одним из самых сокровенных воспоминаний Кэйи.       Сердце пропускает тяжёлый удар.       Кажется, ещё немного, и рыцарь отойдёт в мир иной от переизбытка чувств.       — На вине?.. — покрываясь румянцем, всё же задаёт вопрос Кэйа.       — Странный вопрос, капитан, — не отрываясь от процесса, машинально отвечает Рангвиндр.       Точно.       На вине.       — Можно потом попробовать?       Дилюк вздыхает, переводя ленивый взгляд на Кэйю.       — Да, конечно, — возвращаясь к напитку, спустя пол минуты отвечает. — Правда, это готовилось именно для тебя, — сразу замечая в синих глазах вопрос «зачем?», добавляет. — Напиток должен помочь расслабиться.       — Спасибо, — сердцебиение учащается, дышать становится труднее, и Кэйе кажется, что ещё немного, и он упадёт в обморок.       Дилюк кивает.       Спрашивать Рангвиндра почему он решился приготовить глинтвейн на вине, а не на виноградном соке, который, кстати, каждый раз выставляет перед Кэей в «Доле Ангелов», стоит тому только перешагнуть порог, означало лишить себя сразу двух вещей: вдоволь насладиться напитком и лицезреть, как Дилюк хозяйничает на кухне. Поэтому рыцарь тихо отодвинул стул и не мешкая ни минуты уселся за стол.       Наблюдать за одним из самых желанных у нежных девиц холостяком было даже очень интересно, порой даже до яркого румянца на смуглых щеках. Вглядываться в алые глаза, сосредоточенные на деле, прослеживать за движениями рук, покрытых множественными шрамами, замечать выбивающиеся рыжие пряди волос, что плавно спадают на светлое лицо, вызывало бурю эмоций у Кэйи, и каждая их них была так приятна и родна, как и чужда одновременно. Кажется, что-то похожее он испытывал раньше. Особенно он это подмечал в воспоминаниях, где Дилюк был молод, горяч и обожаем абсолютно всеми дамами Мондштадта. В тех потаённых местах, где вместо того, чтоб общаться и флиртовать с девушками, он отдавал всё своё внимание и время Кэйе. Тогда они были и вправду близки, даже слишком для названных братьев.       Ловя себя на мысли, что безустанно наблюдает за Рангвиндром, окунаясь в далёкое прошлое, пропитанное теплом, и испытывает самые что ни на есть сжирающие изнутри ревнивые чувства к этому человеку, Кэйа охает. То, что он осознает в это же мгновение трудно принять.       От того, что он, возможно, чувствует по отношению к Дилюку, становится дурно, а самое страшное, что и обжигающе приятно тоже.       Сейчас от таких выводов ему всё больше хочется испробовать глинтвейна и, желательно, осушить посуду, в которую он будет налит, до дна.       Кружка с ядрёно-красным содержимым, устремляющим ввысь тёплый дымок, и невероятно вкусно пахнущим оказывается прямо перед лицом Кэйи.       Дилюк же с непринуждённым видом садится напротив. У рыцаря аж притупляются чувства от того, как спокойно ведёт себя винодел.       Чёрт, это так привлекательно.       За свою жизнь Кэйа повидал разных людей. То были роскошные дамы, за которыми толпами бегали парни, но они почему-то выбирали именно его, признаваясь в уединённых местах в своей безграничной любви. Конечно, он шутливо отказывал им, стараясь не обидеть, не разочаровать. И вообще у Кэйи было весьма недурное количество партнёров, так ещё и разных полов. Флиртовать у него выходило отлично, а вот в любовном плане было всё запущено. Если он нравился всем и каждому — это не значило, что кто-нибудь из них нравился ему. Обычно он пользовался, добывая информацию или просто расслаблялся, уединяясь с кем-то после тяжёлого рабочего дня.       Но то, что он почувствовал к Дилюку… Да, это было определённо то, что испытывали девушки и парни, признавшиеся ему в своих чувствах.       Только вот Рангвиндр, скорее всего, испытывал к Кэйе тоже самое, что и он по отношению ко всем тем людям, а то есть — абсолютно ни-че-го.       — О чём задумались, капитан?       «Думал, вот, как бы провалиться сквозь землю от того, что испытываю к вам, Мастер Дилюк», — ответил где-то в своей голове Кэйа, а в слух же произнёс следующее:       — Думал, что вы добавили в напиток, раз запах не такой приторный, — следом сделав небольшой глоток, пробуя на вкус. — Подожди… Лилия Калла?       — Точно подметили. И как на вкус?       У Кэйи участилось дыхание и округлились глаза. Вкус ему уже был не важен, ведь Дилюк добавил его любимый цветок в напиток. И, может, сейчас рыцарь накручивает себя, но разве это не значит, что винодел попытался угодить ему, зная об этом факте. Но вдруг это всё же совпадение?       — Это…       Кэйа замолкает, оборачиваясь к двери, в которую только что стучались.       Видимо, Магистр подошла.       — Я пойду открою, — вставая из-за стола, говорит Дилюк.       Кэйа с тоской вздыхает.       По видимому, разговор отложился.       Ну что ж, спасибо, Джинн.