Но мы обязаны, долгом и совестью связаны

Снег не скрипел под ногами — или Гию Томиока просто не слышал. Надежда на счастье, на жизнь светилась в глазах осиротевшего мальчика. Он слабо улыбался Урокодаки-сенсею, когда Гию покинул их. Он улыбался!.. Может, это страшнее всего — не терять надежды, надламываться каждый раз, но продолжать исцеляться. Непоколебимая вера в счастливое будущее убьет кого угодно — Гию по себе знал. Хорошо, он сам давно догадался, что с любой надеждой стоит расправляться как с самым страшным врагом. Меньше болеть потом будет. Поэтому Гию уже отправил с вороной письмо, приказывающее всем мечникам рангом ниже четвертого убираться с Хоккайдо прочь и побыстрее. Новых разрушений или нападений не было — быть может, на этом судьба смилуется и череда смертей на день приостановится? Сам удивился, когда заметил синеву ногтей. Неужели было так холодно? В первый разрушенный Дом Глицинии Гию вошел, не отрывая ладони от рукояти меча. Аур демонов он не чувствовал совершенно. Ровно как и людей — ведь все лежали трупами у его ног. Не успел, опять. Тела изуродованы, синюшные, хотя погибли недавно и лежали на холоде. Умерли от яда? Странно, семью Камадо убили иначе. Демон действительно выдающийся, раз владеет двумя искусствами демонической крови. Никто не выжил — врачи тоже, шкафы с лекарствами разбиты, само здание еще держится, но Гию уверен, что первый сильный шторм таки снесет крышу и разрушит его окончательно. Второй. Третий. Картина та же. Он продолжил, не было права остановиться и закричать, что хватит с него смертей. Гию Томиоку назначили на пост Хашира Воды три дня назад. В четвертом хуже. У стола — семь тел. Командир, мечник четвертого ранга, с обнаженным клинком лежал у карты, там же — заметки, записи, этот отряд занимался разведкой. Убиты мгновенно, никто больше не успел дотянуться до оружия. Карта методично и основательно залита человеческой кровью, будто ровно по мензуркам выверено нужное количество — чтобы навсегда стереть с бумаги и из жизни заметки мечников. Впрочем, Гию позволяет себе короткую усмешку — важные записи и отчеты все равно в Штабе. Командир погибшего отряда успел отправить их с письмом. И дальше на юг! И ни секунды отдыха. Через полчаса он встретится с отрядом, с которым будет прочесывать Хоккайдо в поисках врага. Они должны начать не позднее полудня. — Нет, не поодиночке. Пойдете по трое. Если почувствуете эту ауру — не вступайте в бой. Ваша задача — найти, — голос Гию Томиоки звучал глухо, ровно, спину он держал прямо, — Я быстрее вас, я могу взять восточные окраины. — Чего мы ожидаем? С чего такие меры осторожности? — Четвертая Высшая Луна, — коротко сказал-выдохнул он. Абсолютно честно, но совершенно безжалостно. Гию заметил трясущиеся руки, заметил резко застывшие лица. В него самого будто дыхнул холод страха, но лишь на миг. Гию Томиока уже не смерти боялся, нет, это им пройдено. — Он не сдерживает ауру, как и любой другой демон, — так же безжалостно продолжил, — неопытный мечник смог почувствовать ее за несколько километров. — С ним сталкивался кто-то? И смог выжить? — Скрыл ауру. Еще неясно, помогло ли это. — Но кто? Умолчать — значит солгать? — Дочь Теруо Акиямы. Закрыл глаза. Молча и без эмоций выдержал волну перешептываний, обсуждений, панических возгласов — пусть угомонятся, пару минут он им даст. Не более того. Интересно, сколько еще часов без сна Гию переживет? Кажется, стоит на миг перестать удерживать спину прямой — и он рухнет. — Не вступайте в сражение. Сразу отправьте ворона мне и в Штаб. Убивать Высших Лун — не ваше дело, — Гию знал, что обязан напомнить напоследок. Пусть все здесь — опытные воины, но даже так, он все еще старше по званию и несет ответственность. А они уходили — и Гию в каждом шаге видел прощание с жизнью, и тихая буря внутри поднималась — нет, нет, не должно так быть!.. На плечо опустилась чужая рука. Конечно, не внезапно. Гию бесконечное множество раз успел бы увернуться, обнажить катану, ударить первым — но он не позволял рефлексам взять верх, все же за его спиной — не демон, а человек, мечник-истребитель. — Тебя давно повысили? — голос тихий, спокойный, будто он не хотел, чтобы остальные слышали его фамильярность. Впрочем, это и не фамильярность вовсе. — Три дня назад. — Три дня, — эхом отзывается он, — тебе хоть лет двадцать есть? — Почти девятнадцать. Чужая ладонь крепче стискивает плечо Гию, жест почти дружеский. Сабито так же делал. Гию всегда морщился от боли, молчал, а Сабито хохотал беззаботно. — Держись, Хашира. Не умирай. И незнакомый мечник второго ранга решительно уходит вперед, оставляя Гию наедине. Точно. Они должны разделиться сейчас. Холод к ночи усилился. Гию методично не сходил с пути. Особое внимание — полузаброшенным территориям: горным перевалам, болотам. А еще — городам: если резня начнется там, пострадают многие мирные жители. От крайне долгого и быстрого бега сводит мышцы, а форма истребителей хоть и теплая, но на два дня скитаний в холоде Хоккайдо не рассчитана. Но если Гию сейчас остановится, то он опять не успеет — и опять погибнут люди. Он даже поесть не успел за день. Впрочем, пора свыкнуться с мыслью, что еда, тепло и сон — привилегии, которые ему более не принадлежат. Самый холодный и темный час — перед рассветом. И Гию его переживает, но демона не находит. Он будто исчез, нет ни новых убийств, ни следа, ничего. Впрочем, да, от Высшей Луны иного ждать и не нужно. Карканье прилетающего ворона вдыхает в него силы — Гию порывисто разрывает конверт. Три строчки — демон ушел с Хоккайдо, описание ауры совпадает, жертв нет. Дальше он уже не особо думает и чувствует. Ворона отпускает в Штаб. Ноги еле шевелятся, тело деревянное и закоченевшее. Отряд ждет его в трех часах пути. — Кто был там? — Гию говорит тихо, чтобы не разбудить спящих мечников. Они молодцы — сумели отыскать демона, хоть тот и ушел. Но чего иного от Высшей Луны ждать? К нему поднимается и выходит тот самый мечник второго ранга. Они говорили днем. Сколько бесконечностей назад это было? Километров снежных дорог и адской усталости? — Спи, — коротко бросает мужчина, — там был я. Отчет напишу. Ничего не было, мы опоздали. — Я должен, — Гию коротко мотает головой, и огни свечей перед глазами кружатся в калейдоскопе. На праздник Фестиваля Фонарей похоже — он был там с Тсутако много-много лет назад. Рука на плече выдергивает назад — в настоящее. — А тебя не жалеют. И сам ты себя не жалеешь, — мужчина напротив него хмурится, тащит куда-то. Гию только сейчас замечает — он выглядит старше лет на пять. — Я все сделаю. Не впервой, — голос звучит уверенно, и за спиной Гию хлопает дверь. Мягкость футона утягивает в бесконечно ватное пространство. Голоса Сабито и Тсутако настойчиво что-то твердят в уши, но Гию уже речь не воспринимает. Темнота приходит быстро. И отступает. Гию мучительно вслушивается в разговор за дверью, но не может разобрать слов. Жмурит глаза, натягивает одеяло на голову — нет, нет. Быть может, что-то случилось, и он обязан вмешаться, но тело так мучительно ломит усталостью, что лучше пусть его на месте казнят за неисполнение обязанностей. И пришедший сон спасением не оказывается. Опять смерти. Он ворочается несколько часов, пытаясь ухватить хоть каплю отдыха, но почти тщетно. От недосыпа он больше не умирает, но и только. Тихое шуршание заставляет поднять голову. Это вернулась его ворона, клювом осторожно скребется в окно. Гию впускает ее внутрь, осторожно касается перьев — они теплые, она не замерзла в полете — замечательно. — А ты молодец, — тихо бормочет, скармливая ей пару сухарей. Специально для нее носит в кармане хакама. Птица умными черными глазами смотрит на него, и слабая улыбка играет на лице Гию. Ворона пару секунд терпит поглаживания по голове, потом гордо отскакивает в сторону — она действительно отлично поработала, и Гию не смеет мешать ей отдыхать. Выходит из комнаты. На дворе опять ночь, вчерашний отряд все еще здесь, и следующие несколько часов уходят на то, чтобы разобраться с письмами из Штаба. Отточенная годами система удивительно хорошо проявляла себя даже в условиях угрозы нападения Высшей Луны. Теруо Акияму более чем заслуженно называли гениальным стратегом. Когда забрезжил рассвет, Гию отпускает ворону с ворохом писем. На Хоккайдо ближайшие недели теперь не вполне безопасно — нужно время на восстановление Домов Глициний. И — ему пора. Нужно было узнать о технике двенадцатой ката Воды. Дорога уже знакома ему, хлопья снега успокаивающе покрывали землю новым слоем. Гию усталым взглядом провожал летящие вдаль тучи. Он не справился вновь. Демон ушел с Хоккайдо. Хуже — он гордо отплыл на пароме, что курсировал между Хоккайдо и Хонсю. Гордо, уверенно, и из сотен пассажиров он никого не тронул, и никто его не узнал. Он уплыл. И как бы тщетно мечники не искали его на севере Хонсю — не нашли и следа. — Я повторю еще раз. Погибни ты в сражении с Высшей Луной — что бы осталось нам? Благодари судьбу, что ваши пути разошлись, Гию, — голос Урокодаки-сенсея спокоен, но слова неприятно царапают. — Если так переживать о своей жизни, то мне лучше прямо сейчас уйти с поста Хашира, — Гию опускает взгляд. Он — сплошное разочарование — точка. — Нет. Но искать смерти ты не должен. Их разговор никто не слышал: Недзуко Камадо мирно спала, и ее аура все еще лучилась светлой человеческой энергией. Ее брат и Шуань Акияма тренировались в бамбуковой роще неподалеку. — Она ведь ранена? Зачем вы отпустили ее? — Гию чуть хмурится. Он сам после смерти Сабито не позволил себе и дня потратить на отдых и лечение. — Она намерена идти на отбор через четыре месяца. — Вы не отпустите ее, — вопросительных интонаций в голосе Гию не осталось. — А удержать смогу? — Четыре месяца — недостаточно. Это будет самоубийством, — он хмурился все сильнее, а твердости в тоне прибавилось. — Не со мной стоит вести этот разговор. Иди к ней. — С чего бы ей слушать меня? Сенсей лишь покачал головой в ответ, и между ними повисло молчание. Неловким оно не было — но Гию собственные мысли слишком душили. Он никогда не умел подбирать верных слов. — Вы были на посту Хашира долгие годы. И ни разу никого не избрали как цугуко. Почему? — Цугуко? Так вот зачем тебе Шуань Акияма. Гию мог лишь признать его проницательность. — Быть Хашира — не для такого, как я. Я упустил одного демона бессчетное число раз за вчерашний день. Кто-то должен занять мое место. — Наивный мальчишка, — а вот и разочарование зазвучало в голосе Урокодаки-сенсея. Абсолютно заслуженное разочарование. Гию чуть было не позволил себе легкую улыбку. Лучше бы конечно сенсей просто не вынес его позора и прикончил его, но так тоже можно. — Мне жаль, что я выжил вместо Саби… — Не смей! — и всю эту злость Гию тоже молча пропустил через себя, — довольно! Выжил ты! Был умнее и осторожнее — ты! И только посмей оставить звание Хашира. Смерть — слабоволие! Лишь жизнью можно добиться уважения! Не смей сидеть передо мною с опущенной головою! Ты — Хашира Воды. Урокодаки-сенсей был мудрым человеком — но он не понял. Ни на миг. Или напротив — понял абсолютно. И прямо велел собраться с волей и стать достойным человеком. Жаль — Гию не в состоянии, он не годится совершенно. Он поблагодарил за помощь с Недзуко Камадо и ушел. Танджиро Камадо яростно пытался рассечь ствол бамбука деревянным мечом. — Ты должен вкладывать силу ровно по линии удара. А не так, — Шуань Акияма стояла рядом с ним, осторожно поправляя его хватку на рукояти. Она обернулась — и Гию с трудом выдержал ее острый обжигающий взгляд — он будто насквозь пробивал, выискивал в его душе все грехи и судил за каждый. А после насмешливо спрашивал: а Хашира Воды — точно ты? Будь на ее месте Сабито, он смотрел бы ровно так же. — Вы вернулись, — она порывисто шагнула к нему, и Гию внутренне напрягся, словно в ожидании приговора. — Вы не за Недзуко? — испуганно дернулся мальчишка, — она мирно спит, а Урокодаки-сенсей читает ей гипнотические молитвы, чтобы она запомнила, что все люди — ее семья! Она не опасна! — Знаю, — Гию коротко кивнул ему, — я не убить ее пришел. Пока она не нападает на людей — она будет жить. Мальчишка недоверчиво и пристально посмотрел на него. — С моей стороны не верить вам — грубо. Вы ведь оставили ее в живых. Но я пойду к Недзуко. Простите. Гию молча согласился — действительно, он бы и сам ни за что не доверял человеку, который хоть раз пытался навредить Тсутако. Шуань Акияма нетерпеливо сверлила взглядом спину уходящего Камадо, будто выжидая, когда он перестанет слышать их разговор. Гию не торопился — и оставлял ей право заговорить первой. — Неужели правда Высшая Луна? — Точно не знаю. Ему удалось уйти. Мне жаль, — он честно посмотрел ей в глаза, так и ожидая обжечься о презрение, но она только хмурилась. — А жертвы? — она не сводила с него внимательного взгляда. — Больше не было, — он покачал головой, — отряд мечников заметил его ауру, когда он был на пароме к Хонсю. И там его не выследили, словно исчез. — Ауру демоны скрывать ведь не могут? — Скорее, он заметил слежку. Демоны Бесовских Лун крайне быстры. Они умеют уходить от преследования, — коротко пояснил он, а Акияма кивнула, словно признавая его правоту. И Гию удивленно застыл — ни слова осуждения она не произнесла. Лишь согласилась. — Хорошо, что больше никто не погиб. Урокодаки-сенсей очень переживал, что вас убьют. Томиока-сан, — уважительное обращение для него громом прогремело, — вы хотели спросить о новой ката Воды. Если, конечно, это ката Воды, а не что-то иное. Он чуть тряхнул головой, словно прогоняя наваждение — но нет, Шуань Акияма не смерти ему желала, нет, напротив. Еще и спрашивала о Дыхании Воды. Она не ненавидит его за то, что он не смог нагнать осквернителя могилы Теруо Акиямы? Он, Хашира Воды, он провалил миссию, даже не он демона обнаружил, он проиграл во всем. Сабито бы никогда не позволил себе такого разгрома!.. Шуань Акияма спокойно дожидалась его ответа. Ее осторожный, внимательный взгляд больше не обжигал. Может, он вовсе никогда не обжигал? — Ты открыла двенадцатую ката, пока изучала Дыхание Ветра? То, что ты считала Дыханием Ветра. Она дернулась в сторону, будто защищаясь. — Я читала письмо. — Он хотел уберечь тебя. — А я не хотела! — ярость вспыхнула, угасла, она медленно выдохнула, как после долгой задержки дыхания, и Гию медленно кивнул ей. — Но он не зла тебе желал. — Он лгал! Он говорил, что у меня нет ни капли способностей к боевым искусствам. Что людей можно спасать не только на поле боя. Он заполнял дом книгами о лекарском деле. Но стоило случайно появится новой ката — и он будто заново родился. И что Гию отвечать на такое? Обвинить самого Теруо Акияму во лжи? Нет, на такое он права не имел — и молчал. Пасмурное железное небо над головой нависало лезвием. Если он оставит Шуань Акияму здесь — она уйдет на отбор через четыре месяца с маской-оберегом в руках — и умрет там. — Но это привело тебя к двенадцатой ката Воды, — наконец отвечает он. Шуань Акияма раздраженно морщится. — Столько лет потеряно. И по пути сюда я убила его. Гию не нужно пояснить, кого. Опять все внутри сжимается, тянет, он с силой кулаки стискивает — не думать о Сабито, не думать о Сабито, никак нет, нельзя. — Я уже отвечал. Не убивала, — слова даются тяжело, но образ погибшего друга отходит, затихает. Она помнит, конечно — и молчит. Ему приходится продолжить. — Ты владеешь одной ката, и та — защитная. Ты не в состоянии кого-то убить. Акияма резко и упрямо поднимает взгляд, словно в душу ему сверлит. — Двенадцатая ката — атака. Это ведь морской смерч. — Не веришь мне — убедишься в бою, — Гию почти безразлично пожимает плечами. Силуэт Сабито растворяется в тумане, и он наконец может дышать. — Как она может быть защитной? Она почти из Дыхания Ветра взята. Дыхание Ветра — атакующее. — Цель атаки — отрубить голову демону. Это должен быть прямой удар. Если ты делаешь что угодно кроме этого — ты защищаешься. — Так Дыхание Ветра — не атакующее? — Я его не изучал. Поэтому о нем не говорю. И ты — тоже, — это нож в спину с его стороны. Но это правда — Шуань Акияма и сама не была по-настоящему знакома с Дыханием Ветра. — Да, — она опускает взгляд. Гию вспоминает, как мало времени прошло. Когда он отдал ей письмо Теруо Акиямы? Два дня назад. Слишком мало. Он, пожалуй, слишком жесток к ней. — Это все — и ради чего? — ее громкий шепот обжигал горечью, — слишком много лжи. А я все равно стану мечником-истребителем. — Только не вздумай идти на отбор этой весной, — он вовремя вспоминает. — Как я могу отложить? — она вскидывает голову и без жалости к себе выдерживает его серьезный взгляд. — Умрешь. — Лучше так. Гию Томиоке почти хотелось спросить — почему бы не умереть сейчас, но он вовремя вспомнил, кто стоял перед ним. — Тебе ничего не стоит подождать до следующего года, — он все же находит слова, а она качает головой. И Гию находит силы продолжать. Все равно разговор не подвести плавно — да он и не сумеет. И в прямоте есть честность, Акияма же о ней просила? — Тебе не нужно умирать сейчас. Ты можешь стать следующим Хашира Воды. Я долго не проживу. Раз ты смогла открыть новую ката — способностей тебе хватит, — он упорно не отводит взгляда, даже когда она возмущенно отшатывается. — Перестаньте! Это ложь. Ката — случайность. Забирайте себе. А Хашира станет один из сотни, остальные — погибнут. — Займешь пост цугуко — не погибнешь на отборе, — он говорит ровно, без запинок. Без запинок, но через колоссальную силу. И она вот-вот готова выпалить что-то в ответ — но затихает под тяжестью его слов. — Зачем я вам? — коротко и сухо, и ее взгляд все же взаправду обжигает. — Не мне, — он качает головой, — но я должен кого-то оставить после смерти. — Почему я? — Гию удивленно выдерживает ее яростный взгляд, — и не смейте сейчас моего отца упоминать. И правда — почему она? Не объяснишь же, что лучше кто угодно — но не он. — Ката, ауры, — коротко поясняет Гию больше себе, чем Акияме, — из всех, кто столкнулся с тем демоном, выжили двое — опытный мечник второго ранга. И ты. — Разве достаточно? О. Гию Томиока бы сейчас рассказал ей, насколько она лучше него самого подходит. Но рассказ будет слишком долгим, чтобы начинать его — и он молча кивает. Правило то же — не думать о Сабито. Ни за что. О Тсутако — тоже не думать. Шуань Акияма пристально, внимательно всматривается в него. Еле заметно, неуверенно кивает. — Я даже финальный отбор не прошла. — С ним даже я справился, — и тут же сжимает губы в тонкую полосу. Он сказал слишком многое. В сознание спустя секунду врывается Сабито — нет, нет, нельзя! Но ее взгляд на удивление спокоен, она будто ждет продолжения, и Гию сам не понимает, как, но он ровным голосом говорит дальше. — Сложно будет после. Она лишь кивает. Гию Томиока незаметно от нее прячет руку за рукав хаори — не должна она видеть, что его потряхивает. Он поражен, на самом деле. Акияма спокойно стоит напротив, будто все вспышки ярости улеглись, и взгляд у нее настороженный, но уверенный. Почти болезненное чувство — он наконец на один шаг дальше от поста Хашира. Скоро все закончится — и он уступит место тому, кто был рожден для него. Шуань Акияма была дочерью величайшего из Хашира со времен Ериичи Тсугукини. А вся его жизнь окутана тайнами и давно обросла легендами. Отчего его заслуги не признавали столь долго? Почему лишь сейчас — спустя столько лет после отставки — его имя начало звучать? Те сотни планов и военных стратегий, что лежат в Штабе, он написал один, сам? Двадцать лет назад имя Теруо Акиямы произносили без капли почтения. Сейчас перед ним готовы были на колени падать все мечники-истребители — и Хашира тоже. … Громкий лай собаки поздним вечером. Странно — соседей она знает. — Я видела чужаков сегодня утром у молочника, — матушка недовольно поджала губы, — их одежды были так изорваны. Нищие и попрошайки! Отец был рослым мужчиной — ему каждый раз приходилось чуть наклоняться, проходя в дверь. Он равнодушно пожал плечами, босиком выходя из дома. Лай перешел в вой и затих. — Грабители… — матушка тихо охнула, прижимая руку к трясущимся губам, словно надеясь, что это ложь. Он успел заметить лохмотья, кровь, моргнул пару раз. Желтые глаза не принадлежали человеку, вертикальный разрез зрачка — хищный зверь. Около двери холодно лязгнул металл. Это лишь дурной сон в жаркую летнюю ночь. Нужно совершить усилие над собой и проснуться. Он с силой разлепил глаза. В доме впервые было столько людей. Его взяли за руку, повели куда-то. Группа незнакомцев, их темная одежда вся в заплатах, в руках — блестит металл клинков. Это они спасли ему жизнь. В сердце поднималась кипучая волна. Сила? Ярость? Он не знал — он вырвал руку из захвата, будто чуть очнулся, но его голос звучал как в гипнозе: — Я пойду с вами. — Ты не в себе, — вовсе неправда, он не ощущал боли. — Сон исцеляет, ступай отдохни, — один их них недовольно отмахнулся, отворачиваясь. — Тебе не хватит сил, — еще одна ложь. От переизбытка энергии трясло. Он не знал, куда, во что ее девать, он кипел, и умирал, и возрождался — чтобы вновь кипеть. За спиной все горело. Силы бурлили — и ноги сами несли вперед. — Он передумает завтра, и нам придется возвращать его домой, — твердили они день, второй, потом замолчали. Или это он перестал слышать голоса? И вообще слышать звуки? Только кипение. Остального мира более не существовало. И неважно. Он молча шел следом. У незнакомцев была странная работа — вроде охотники, но на зверей внимания не обращали. Они добрались до места назначения — еще одной забытой миром горной деревушки. Ему впервые поручили что-то важнее разжигания костра: — Видишь дерево? Залезь повыше и помоги выследить тварь. Она бродит тут по ночам. Я буду чуть севернее, а эти двое — на центральном перекрестке. Увидишь — кричи сразу, мы мигом убьем ее. Идет? — Ну ты кивни хоть, если понял, эй? — его потрясли за плечо. — Я сделаю, — голос от долгого молчания был совсем сиплым. — Вот и славно! Возьми вот, — в ладонь легла холодная рукоять ножа, — но это тебе не для сражений. Этим ты демона не убьешь. Слышишь? Сам не лезь, не смей! — Ты слышал? — чужая рука затрясла его вновь. — Я все сделаю. Да. Ночь ступила на землю незаметно и тихо. Ветер сдувал волосы с его лица — вот бы он сдул и туман в голове. Прошло четыре — тела родителей должны были предать огню позавчера. Он бросил похороны на милость деревенским жителям — он, единственный и долгожданный сын. Души матушки и отца не упокоятся и будут вечно проклинать его. Снизу и левее послышалось тихое и хриплое сопение, как у раненого медведя. Нужно позвать на помощь. Испуганно завыла собака. Еще одна собака, еще одна семья…. Нож? Откуда у его нож? Он никогда не дрался ножом ранее. Осторожно воткнул в ствол — потом кто-нибудь заберет себе. Нож отличный, охотничий, нехорошо такому пропадать. Тихо спрыгнул вниз. В плечи глубоко вошли когти, если б он не дернулся в сторону, зубы бы впились прямо в горло. Он слышал когда-то — шею зверю свернуть легко. Всем весом тела он впечатал демона в ствол дерева, руками хватаясь за голову. Всего-то резко дернуть в сторону, и любой умрет, но в горле твари лишь булькнул хохот. Они лежали на земле грудь к груди, затылок демона упирался ему в лицо, но мерзкий смех не стихнул. Резкий щелчок — голова чудовища вправилась на место. А его собственное тело окутал жар. В сумерках так туманно — или это перед его глазами пелена? Тошнота и тяжесть в голове заставили открыть глаза — он без удивления обнаружил, что лежит на жесткой кровати в большой комнате. Тут были еще раненые. Госпиталь? — Почему ты не позвал на помощь? — его спаситель замолчал, спустя пару секунд опустил потускневший взгляд. Ждал ответа, но, кажется, догадывался, что его не последует. — Или это мы прослушали? — опять пауза. — Мы опоздали, демон успел схватить тебя. Повезло, раны не опасны. Ты проспал несколько часов. Через несколько дней можно будет отправиться дальше. Вернись домой, а? Простынь сползла ниже. Бинты ровным плотным слоем охватывали плечи и руки, одежда была чужая. Легкая, чистая, из дешевой грубой ткани. — Я, может, и понимаю, почему ты пошел с нами. Отомстить. Может, помочь кому-то. Это все, — рука мечника дернулась к ножнам клинка, — оно дает смысл. Ты не один такой. Но умирать вот так, да ты лучше… Повесься где-нибудь подальше от меня, — его руки потряхивало от злости, — ты ничего не умеешь, ничего не знаешь, твоя смерть просто бессмысленна и напрасна. — Так научи меня, — он не узнал собственный голос. Как будто он молчал так долго, что теперь заново приходилось учиться разговаривать — и привыкать к звучанию своего голоса. — Что? Да как… Как я могу взять на себя это? Ты шел с нами почти неделю, не говорил ни слова, я не знаю даже твоего имени, а потом ты… Ты пытался умереть? Или он напал так внезапно, что ты не успел ни позвать нас, ничего? Знаешь, не такой это демон, что и крикнуть не успеешь! — он сорвался было на крик, но сдержался: все же, вокруг отдыхали раненые. — Я Теруо Акияма. Постараюсь быть осторожнее. Возьмите меня с собой, — каждая фраза давилась через силу, он забыл, как перекладывать мысли в слова. — Подождем пару дней, посмотрим, что скажет лекарь, — мечник мрачно нахмурился, успокаиваясь, — Я Сатору. Отдыхай. Я еще приду. Потом договорим. Теруо кивнул на прощание. Он медленно вспоминал, как услышал хрип хищника. Как спрыгнул вниз. Желтые глаза перед ним, лохмотья, испуганный вой дворняги — и что-то ударило в голову. Он вцепился в шею чудовища, сворачивая ее, но оно не умерло, нет, оно хохотало над его слабостью, над его незнанием! Смех твари стал гомерический насмешкой судьбы над его местью. Нет, больше такое не повториться, Теруо хватит одного раза. Стоило подготовиться. Тщательно спланировать свое отмщение. Методично, механически пройтись по горам и лесам, убивая каждую тварь на своем пути, найти и выследить каждого, не упусттить ни одного, ни один человек более не должен умирать. вот так. Теруо задыхался. Он выбежал наружу. То кипение, те сменяющие друг друга смерть и возрождение что он почувствовал, глядя в желтые глаза чудовища в родном доме — они заморозились. Застыли во времени, они навеки вросли в него, выжглись клеймом на сердце, медленно разрушая изнутри. Он посмотрел на перевязанные бинтами ладони — в них чувствовалась не сила, но бурлящая готовность. Если не дать ей вырваться наружу, он умрет от невозможности сдержать ее. Нет. Месть станет единственным его освобождением, она искупит его грехи, омоет тело кровью — и пламя внутри мягко утихнет, и он вновь сможет жить, словно обычный человек. Эта кипящая сила не сможет поработить его, он подчинит ее себе и переплавит на благое дело. Прохладный ветер касался кожи, но ему он показался огненно-горячим. За его спиной бушевало пламя, выжигало рисовые поля, удушающий дым гнал всех — и людей, и зверье — прочь. — Еще одно задание, и меня должны повысить! — услышал он за спиной хвастливый голос. — Да ну? И сколько будешь получать? Долг-то когда мне вернешь? — рассмеялся второй. Будь у него при себе хоть сколько-то денег — он бы швырнул их им в лица, не задумываясь. Глупцы, невозможные глупцы. Как можно избрать столь возвышенный смысл жизни — спасение мира от нечисти — и остаться столь мелочными людьми? Он нетерпеливо тряхнул головой, он кипел, ему было непозволительно тратить время впустую. Нужно заставить его силу кипеть до того, как она сожжет и его.