Хроники Меди и Грома

Свечи на домашнем алтаре безжалостно говорили: через три дня яцеков день рождения. Если быть точным — день имянаречения: кто знает, в какой точно день он, подброшенка, родился. — Что ты так тяжело вздыхаешь? — Кльон подошел, прижался грудью к напряженной спине ведьмака. Послушные воле дриады, пахнущие мокрой листвой волосы, высвободившись из косы, нежным шелком взвились над яцековыми плечами, поглаживая стиснувшиеся в кулаки пальцы. — Что случилось?.. После проведенного вместе кльонова цветения тот изменился и теперь вел себя как взрослый, каковым выглядел. Хотя, к радости Яцека, оставался всё таким же заботливым, нежным, добрым, любящим и в чем-то невинным. За год он привык к такой вот странной ласке живых волос дриады, к тому, что тот должен всегда смягчать прикосновения шершавой коры, прежде чем взять Яцека за руку или обнять, к тому, что тот плачет древесным соком и поцелуи на вкус — как кленовый сироп. — Скоро я должен проводить церемонию дня имянаречения. А именно: чародейское купание в озере. При всём честном народе. Знак того, мол, что я открыт всей своей сутью к людям, которых взялся защищать. — Ты стесняешься? — спросил Кльон. Он с некоторым усилием, но принял, что у людей не принято ходить голыми и ради Яцека носил одежду даже дома, хотя тот и позволил ему ходить в их доме нагим (но только в доме!). «Раз ты сказал, что тебе нравится медленно меня раздевать, то я стану носить все эти тряпки на себе», — пояснил свое решение Кльон, когда они, уже после цветения, снова обсуждали тему приличий. — Мне неприятно, когда все на меня смотрят, — нехотя пояснил Яцек. Строить из себя «Великого и Могучего» когда ты в своем доме, в магических наручах, уверен в себе — одно дело. А вот под взглядом многих глаз, чужих, неизвестно, что думающих о седом мальчишке входить в воду нагим, беззащитным, открытым — вот это год за годом до одури пугало и тревожило, превращая день имянаречения в пытку. — Я… Чувствую себя таким безобразным, жалким и беспомощным… — Но ты же не такой! — возразил Кльон, и выбившиеся из тела ветви развернули Яцека лицом к нему, заключили в кокон ветвей. Раньше Яцека немного пугала эта «ивовая кукла», пока он не понял, что так Кльон проявляет свою беспредельную любовь и заботу к «половине сути», как он называл Яцека. И эти чуть сковывающие объятия — всего лишь проявления тревоги, когда Кльон хочет утешить, не зная, как это правильно сделать. — Я видел тебя тогда, когда цвел… Ты такой красивый. Я помню, как твои серебряные косы разметались по моим ветвям, когда ты звал меня по имени и истекал соком… — Масарнен, хватит… — смутясь, Яцек зажмурился, не в силах смотреть тому в лицо. После их соединений всю ту неделю, когда Кльон переживал свое цветение, больше ничего меж ними так и не случилось, кроме объятий и поцелуев: сам Кльон, видимо, не знал, как обращаться с людьми или не обладал сильным либидо вне своего особого периода, а Яцек просто не решался предложить что-либо просто так. Кроме того, его смущал сам факт того, что его так влечет не просто к мужчине, но еще и нелюдю. Одно дело — когда он был и сам опьянен медовым запахом цветов и никто в мире не казался ему столь прекрасным и желанным, как золотистый клен-дриада… А другое — вот так просто… Да он и помнил, говоря откровенно, всё какими-то смазанными обрывками, ощущениями, будто клочки видений или снов, ни деталей, ни связности. Только четко всепоглощающая любовь и столь же острое желание отдавать себя всего и принимать все, что даст ему самый прекрасный на свете нелюдь. Что он говорил, что думал — Яцек помнил смутно. — Я сказал что-то неприятное?.. Прости, Яцек. Я плохо понимаю в комплиментах… Я ничего плохого не хотел сказать… — Нет. Ты ничего плохого не сказал. Просто… Ах… Сложно объяснить… — Хм. Ну ладно. Знаешь, ведь ты не прав. Это же замечательный день. День, когда ты проклюнулся. Чтобы потом стать вот таким великолепным человеком. Конечно, это праздник! То, что ты есть! Знаешь… Кажется, мне кое-что пришло в голову! Кльон выпустил его из объятий и, напевая под нос, вышел из дома. Яцек решил не следовать за ним: после того случая с лесорубами Кльон глупостей больше не творил и Яцеку не было нужды приглядывать за ним, как за маленьким глупым дитятей. Вместо этого он занялся подготовкой к ритуалу. Нужно было разыскать ритуальные белые одеяния с вышивкой гиацинтами на горле и у подола, разыскать темно-синие свечи, приготовить заново ароматические масла для тела, сплести весенние венки… Так что он не слишком удивился, когда Масарнен пошел позади, неся ритуальные венки, когда он шествовал к Росяному озеру, на берегу которого уже собрались жители Медвежугла. — С днем рождения, Великий Гиацинтус! — к его изумлению, девушки и юноши, как по команде, выкрикивая поздравления и славицы, осыпал его на всем пути к берегу цветами — подснежниками, пролесками и лесными гиацинтами. Масарнен подошел, преклонив колена и решительно взялся за пояс яцековых белых одежд. — Я… Пришел показать вам открытое сердце Защитника, о жители Медвежугла, — голос Яцека чуть дрожал, пока ловкие и теплые покрытые гладкой корой пальцы Кльона развязывали пояс и совлекали белоснежные одежды. Яцек сделал шаг, ступая голым на мягкую весеннюю траву. Тут же теплые пальцы Кльона принялись натирать его гиацинтовым маслом и он едва не застонал от острого удовольствия. Воздух пах мокрыми листьями, гиацинтом и кленовым соком. А в волосах Масарнена золотились цветы. — Иди, серебряные косы… — медовый шёпот лился в уши, а золотые волосы дриады будто облако скрывали смущенного ведьмака. — Иди, открой им сердце. Прими любовь этих людей. Будь им защитником… Яцек ступил в прохладную апрельскую воду прозрачного озера. И прошел в глубь. Немедля вода покрылась синеватым туманом — и ковром гиацинтовых цветов. Он окунулся по плечи, скрытый милосердно от чужих глаз магией любящего дриады. Яцек встал в полный рост, больше не чувствуя стыда. Он чувствовал себя сильным, защищенным, любимым. Полным сил и энергии. Способным хоть сейчас взлететь на невидимых крыльях. — Я, Гиацинтус Озёрный, говорю вам: в этот день и всегда я готов быть вашим защитником и заступником. Я приложу все свои знания и силы, дабы беречь ваши мир и покой. Вот я, открытый вам, как в час рождения. Я клянусь оберегать и заботиться о вас, жители Медвежугла. Верите ли вы мне? — Верим! И хотя Яцеку отвечал хор голосов всех жителей Медвежугла, он слышал из всех голосов лишь один, музыкальный голос любящего сердца. Видел лишь одни глаза цвета охры. «Я тебе верю.»