Хроники Меди и Грома

Спасенный открывает глаза — и Вересенна встречает его взгляд, зеленый, как листва. — Хдьэ йа? — коверкая, как младенец, слова родного лиддса, спрашивает он. — Дивноозёрье. Ты в моем доме, — поясняет чародейка. — А хто вьйи? — Магистр Вересенна. Я спасла тебя. — А хто йа?.. — спрашивает химера после очень долгой паузы. — Масарнен, — называет Вересенна имя, что видела в его памяти, когда запечатывала ее. Затем решает заняться более насущными вопросами. — Как себя чувствуешь? Что-нибудь болит? — Рук-ки… И но-о-оги… И в гол-ове всьо… Как ф туманье… — Ничего. Это пройдет. Давай-ка мне руку. Попробуй сесть. Масарнен и вправду напоминает Вересенне ребенка — того, которого у нее не будет никогда. Все чародеи живут долго, в хорошем раскладе — десять тысяч лет. Вересенна прожила пять. Но у всего есть своя цена: ни один из четырнадцати не имеет детей и уже никогда не сможет. Фертильность они теряют в первую тысячу-полторы лет своей жизни, а тогда всем им было не до детей. Теперь поздно: внешне они еще молоды, но запас половых клеток невозвратно иссяк, и больше их создать не из чего: вся жизненная энергия превращена в их телах в магическую. Большая власть — это и большая ответственность. И цена, которую платишь раз или не платишь вовсе. Масарнен учится. Сперва неловко, держась за руку “матери”, он ходит по саду, что окружает ее имение. Вересенна видит: растения уже сейчас тянуться к древесным пальцам химеры, ощущают дендро-магию, что течет в заменившем кровь кленовом соке. Вскоре он начинает ходить сам, вполне уверенно. Перестает коверкать лиддс и учится медноземскому и норду. Письмо дается ему плохо. Еще хуже у химеры с этической стороной жизни: ему неприятно носить одежду, неудобно использовать столовые приборы, он ненавидит обувь и любит ощущать землю под босыми ногами. А выпускать его к другим людям и фессе она и вовсе опасается. Но время идет — и из несмышленыша Вересенна получает древесную химеру-подростка. Нет, Масарнен не бунтует и благодарен своей названой матери — хотя и не помнит, за что именно. Для него жизнь начинается буквально с того момента, когда он открыл глаза в лекарской комнате ее дома. Тем не менее, замкнутое пространство вересенненого особняка начинает явственно его тяготить. Всё чаще Масарнен стремиться хотя бы из-за забора понаблюдать за жизнью “там”, в городе, поболтать с кем-нибудь. Растения, которым он поет — его единственные друзья. Да, он конечно, радуется, когда от его мелодии расцветают раньше и наливаются насыщенно-фиолетовым тяжелые гроздья сирени, а одуванчики сверкают желтым пухом… Но ему явно очень одиноко: у Вересенны полно дел, она до ночи может просидеть за фолиантами или чертежами протезов, или вернуться из своей частной клиники на рассвете, едва в силах съесть приготовленный поваром ужин. Вересенна понимает: ее “сын” вырос. Как ни жаль, но пора отпускать птенчика из гнезда в самостоятельный полет. Тем более, что, вырастя и став уже по виду юношей (но по уму все еще ближе к старшему подростку) он все чаще интересуется отношениями и заметно отдаляется от нее, уходит в свой мир и свою жизнь. А еще он задает вопросы. “Как я родился?”, “кто мои отец и мать?”, “откуда я родом?”, “от чего ты меня спасла и почему я живу с тобой?” И самый страшный для Вересенны: “Почему я себя не помню?!” ... Вересенна не может ему ответить. Ведь правда такова: она ехала в Озерный ковен, решив обойти стороной земли воевавшего баронства Лиддского… Когда ее проклятый дар вновь проявился. Это было как набатный гул. Крик внутри сознания: “Помогите! Пожалуйста! Я не хочу умирать! Спасите меня… Кто-нибудь… Хоть кто-то…” Она никогда не могла противостоять этому зову — и галопом послала коня туда, откуда доносился этот мысленный зов о помощи. От увиденного ее затошнило. Тело было распято буквой “Х”, руки и ноги отсечены, торс пробит колом, так, что тот вышел над ключицами. Кровь… Целые реки крови. Вересенна, борясь с тошнотой, достала было кинжал — закончить мучения казненного. Но он в последнем усилии поднял веки — и Вересенну пробил навылет живой и страдающий, осмысленный взгляд. Он не потерял сознание и все это время испытывал нечеловеческую боль — и все-таки хотел жить! Казненный слабым движением протянул к ней правую руку… Это было, наверное, глупо и импульсивно — но Вересенна, кинув на него заклятие мертвого сна, стащила тело с кола. У нее был один шанс на миллион — прежде никто не создавал химер из соединения дерева. Но тут не было зверей, а творить из мертвых тел других павших воинов она не смела — некромантия противозаконна. Она могла взять только древесину росших тут же молодых кленов. Оттащив раненого подальше, на территорию Медноземья, Вересенна приступила к операции. Творя новые руки и ноги для спасаемого солдата-фейри, она вспоминала: как в Академии бранилась, часами перерисовывая строение каждой косточки и мышцы из “Атласа анатомии всех рас”. Теперь она понимала: зачем. Когда руки и ноги были прирощенны, она занялась внутренними системами, меняя кровеносную, нервную, половую, пищеварительную и прочие. По ее задумке, сотворенный новый фессе станет чем-то средним между дриадой и фейри. Если только выживет… Ведь никто до нее не создавал таких химер. Затем наступил последний этап. Очистка памяти. “Мертвый сон”, что Вересенна кинула, к сожалению, покрыл весь массив памяти — от рождения до смерти. И она могла лишь запечатать всю память химеры целиком — или оставить ему всю, включая момент мучительной смерти. Она решила забрать и запечатать его прошлое: не каждый способен вынести такое и не сойти с ума. Закончив с этим, Вересенна, приказав коню лечь, обхватила и усадила в седло перед собой все еще спящего химеру — Масарнена, как она теперь знала, — и, обняв свое “дитя”, велела коню встать — и послала в путь. Нет, подождет визит к Главе ковена — сперва домой. Надо убедиться, что ее спасенный в порядке. … — Масарнен, это — Медвежугол. Здесь я оставляю тебя. Теперь ты взрослый и должен учиться жить сам, без меня. Я надеюсь, ты найдешь свое место в жизни, ты ведь умница. — Хорошо, я так и поступлю. Спасибо тебе. Мы ведь еще увидимся, матушка Вересенна? — Увидимся, Масарнен, — Вересенна обнимает свое детище, прячет скатившуюся слезинку в теплом древесном плече химеры. — Будь счастлив, сынок.