Хроники Меди и Грома

— Письмо от гранд-магистра Илиаттеса, — я беру доставленное письмо с подноса, аккуратно надрезаю сургучную печать. — Опять дела?.. — скучливо осведомляется Альф, едва приподнимая голову. Над его спиной как раз трудится красивая служанка-массажистка. Фиалковое масло, м-м, мой любимый запах. — Не-ет… — вот тут и я заинтригована, — С его личной печатью — глазом на фоне полумесяца. Это личное письмо. Ну-ка, посмотрим… Я быстро пробегаю глазами строки, пропуская цветистое приветствие. Давай к сути. Так… Ага! — Он просит принять в нашем имении одного из наших коллег, его “дорогого друга”, Альфонс хмыкает: — То есть магистра Квентерритта? — Угу. Так… “Это — приказ для Квентерритта, он очень сопротивляется необходимости отдохнуть и полечиться, — зачитываю я. — И посему я прошу вас в знак взаимопомощи членов Совета, помочь ему расслабиться и восстановить здоровье”. Мы поможем? — Просьба гранд-магистра, сестра, это завуалированный приказ. Мы не можем отказать. — Какой ты мрачный, Альф, фу! Кажется, и тебе не мешало бы расслабиться! — Расслабишься тут, когда опять Ардженты с Денниярами попцапались за право торговли каэнским перцем! Я ведь все еще дож Арагонии, если помнишь. И обязан улаживать конфликты между вассалами. — Уф, давай про дела потом! Сейчас сиеста! Надо расслабляться и получать наслаждение отдыхом! Так что насчет того, что в письме? — Да примем, примем. Сколько помню — магистр Квентерритт — хороший человек, веселый и легкий. Не слишком понимаю, что может быть с ним не так. Он же всегда сияет ярче нашего солнца в зените. — Не все так очевидно, Альф.., — задумчиво говорю я, припоминая все наши с тем встречи — по делам Совета и вне его. Мы с братом моложе всех, кроме Эрвины — и мало пока знаем своих коллег. Но много читаем и наблюдаем. Недаром мы — мастермайнды. — Есть в нем что-то… Такое. — Темное? — предполагает Альфонс. Мы с ним видим суть людей по-разному и я не всегда сразу понимаю, что Альф имеет в виду. — Раненое… — после раздумий отвечаю я. — Разбитое. Безнадежное. — То есть его веселость — просто маска? — Нет. Он и в самом деле в некотором смысле такой. Это не фальшивка. Но это лишь одна грань его. Помнишь, как айсберг: на поверхности малая часть, а самая страшная темная масса льда, убийственная кораблям, скрыта в черной воде. — Так что надумала, госпожа моя догаресса? Принимаем этого больного, на добровольно-принудительное? — А как же, Альфи, а как же. Это дело чести, знаешь ли: раз нам доверили благополучие коллеги — уж мы постараемся развеять его печали и вернуть яркость щекам. Сейчас подумаю, как написать… Ровно через неделю мы встречаем Квентерритта на Вэйлшском склоне, куда открывается портал Совета. И едва успеваем с обеих сторон с Альфом его подхватить: наш коллега-магистр серо-пепельный и под глазами у него круги как у жемчужноземских древесных медведей (или это еноты? все время путаю). — Ну-ну-ну, беда, — говорю я, жестом прося кучера подогнать нашу повозку поближе. — Вы что, ранены, господин Квенн? Или не спали подряд всю эту неделю ни минуты?.. — Я… Я в порядке, — он таки усилием воли выпрямляется и навешивает на лицо бесшабашную ухмылку. — Благодарю за гостеприимство, господа Арагони. Рад наконец возможности увидеть вашу прелестную страну: прежде ноги бродячего менестреля не доходили до Аррелии. — Так садитесь. Сейчас прибудем домой, там нас ждет завтрак. А потом подумаем. Санчия предлагала начать с наших купален, а я — с грязелечебниц. Вы что предпочитаете сначала? — спрашивает Альфонс. Мы усаживаемся так, чтоб ненавязчиво подпирать его плечами с обеих сторон. Мы с братом специализируемся на здоровье души и нервной системе, так что я не могу визуально определить наличие ран. Хотя то, что он немного крениться на левую сторону, к Альфу, дает мне повод кое-что вспомнить. Альфонс по доброй воле участвовал в кампании против жемчужноземельцев, хотя Арреллия и была в этом конфликте нейтральна — и, как он говорил, навсегда нес на себе след войны. Что она не такова, как в романах и учебниках. Говорил он и о тех наших коллегах, кто был в той войне: гранд-мастер Иллиаттес, Квентеррит и Вересенна в качестве корпуса лекарской поддержки. Альф вспоминал: тогда Квентерритт, лучник, был на одной из дозорных башен у самой ставки Дома Грома. Нашли его израненным, с торчащим из левого бока обломком копья и отрубленными пальцами. “Судьба хорошего лучника”, — сказал Альф. Квентерритту повезло — всего на дюйм мимо печени жало копья прошло. Пальцы, к счастью, отыскали, поместили в лед и экстренно пришили. Рану же в боку залечили и того легче, но, как сказал мне брат: “Война оставляет шрамы не столько на теле, сколько в душе”. А мы, маги, всегда склоняемся своими симпатиями и внутренними порывами к тем, чья магия созвучна нашей. Я не знаю, как именно это устроено, но так оно работает всегда. Скажем, жесткая, холодная голубоватая магия госпожи Маайтес не резонирует с моей и Альфа — у нас она красноватая и горячая, у меня — вишневая, у него — багряная. Потому мы с нею по характеру не сходимся и общаться можем лишь по рабочим вопросам. Цвет магии Квентерритта — терракоттовый. Это — средний меж алым и коричневым, он скорее теплый, чем жгучий, но мне почему-то кажется, что нам удастся найти общий язык вне дел Совета. Тем временем повозка прибывает к нашему палаццо. Поскольку Квентерритт выбрать не может или не хочет, сперва мы везем его на наши лечебные грязи. Там я имею возможность получше его рассмотреть (у нас в Аргонии стыдиться наготы не принято — а ему все равно). Длинный рваный шрам от копья на боку, множество мелких ожогов по всему торсу и спине, резаный шрам в районе правой почки, шрамы вокруг пальцев “стрелковой” руки, огромнейший сквозной шрам у икры, будто его на крюк насадили, множество мелких резаных — идеальная иллюстрация жизни воина. Отмечаю я и жесткие мазоли на пальцах — от лука и струн лютни. “Интересно, — невольно думаю я, — он хотя бы что-то чувствует, когда ласкает своих любовников, такими-то загрубевшими пальцами?” На водах он, впрочем, немного расслабляется — и благосклонно принимает наше решение пригласить наших домашних массажисток. Я настаиваю на полном массаже — не то, чтобы новость, что никого из присутствующих девушки не возбуждают и посему никакого стеснения мы не чувствуем, пока нежные руки разминают и намазывают нас мятным маслом. — Хотите теперь вместе со мной посмотреть наши древние самшитовые рощи? — предлагаю я, когда мы отдыхаем после массажа, прячась от самого злого солнца полудня за бокалами сангрии. — Альф вынужден уйти, обязанности дожа не отпускают, но я покуда в вашем распоряжении. — Да… Хорошо, — вяло соглашается Квентерритт. И мы едем в самшитовую рощу. Я специально выбираю дорожки побезлюдней — и тогда уже решаюсь. — Скажите-ка мне, Квентерритт: вы в курсе, что вас сюда послал магистр Иллиаттес? — он кивает. — Как нам было написано, ради лечения. Что ж: мы — не специалисты по лечению старых травм. Нет, минеральные грязи, морская вода, вино, вкусная еда и свободная любовь многих ободряют… Но мы с Альфом — неврологи и мастермайнды. Догадываетесь, к чему я веду?.. — Честно говоря, нет. — Ну, что ж… Что касается нервов как таковых — мы можем поисследовать старые повреждения, хотя я итак могу сказать: вас лечили гораздо более опытные и сильные врачи. Может, кое-что мы и подрихтуем, уберем остатки фантомной боли в старых шрамах… Но это могло бы и подождать. Мы же лечим искалеченную душу. Так давайте беседовать, как лекарь и пациент. Что вас на самом деле тревожит? Что ранит? Чем мы можем помочь вам? Квентерритт некоторое время молчит и мы просто идем по дороге. — Иллиа считает, — наконец выдает он тихо, — что дело в снах… Я плохо сплю. Вижу кошмары. Каждую ночь. Я или вовсе предпочту не спать, или выпить зелье, после которого три дня хожу сонным… Или теряю сознание и вновь проваливаюсь в кошмары, но не могу проснуться… Я постоянно или смертельно устал, или мне страшно. Это… Плохо сказывается на личной жизни… И вообще плохо. Я все время сонный и вялый, мне трудно думать, меня почти ничто не радует и не интересует. Я молча внимательно слушаю. А потом спрашиваю: — И как давно?.. — Очень давно. Лет… Тысячи три, наверное. Но раньше я мог скрыть это от Иллии. А потом расслабился: кошмары отступили, был период мира — и я решил: кончилось, можно отпустить себя. Я тогда странствовал… И позволял себе лишнего. Спиртное, неразборчивые связи… Пока не перепугал до смерти своего случайного любовника, едва не задушив его из-за неспособности проснуться от кошмара. Я вернулся к Иллиа… И там сны еще крепче взялись за меня, когда наша магия вступила в резонанс. Тогда я стал пить зелья… А потом допился до зельевой комы… Вы бы слышали, как матерился Иллиаттес, когда я очнулся… Он запретил мне их пить — и, как я понимаю, написал вам. И приказал мне ехать сюда. — Значит, — соображаю я, — это связанно с вашими ранами? — С войной, — нехотя отвечает Квентерритт. — Что вы видите в своих снах? Как получили раны? Смерти соратников? Мародерство?.. Альф был в лагере Грома… Он был одним из тех, кто спасся. Он говорил, вас нашли в ужасном состоянии, — с сочувствием произношу я. — Я вижу всё, — Квентерритта прорывает и под конец своей речи он едва не кричит. К счастью, в аллее никого нет — а древние деревья способны все вынести. — Каждый предсмертный хрип, каждую мольбу о пощаде! Мычащих коров в подожжённом хлеву. Детей, которые убегают в ужасе, завидя наши доспехи. В колодце плавает отрубленная голова девушки, которую я в мирные дни лечил. Деду, отказавшемуся отдать врагам гроши, сожгли ноги до колен… Каждую ночь я тону в кровавом море — и все жду, когда оно дойдет до горла и я захлебнусь… И поделом! Я убийца! Убийца!.. Я стою рядом, давая ему пережить взрыв эмоций. И когда он начинает плакать от прорвавшейся, наконец, за всю его броню боли, обнимаю. — Пора возвращаться, — говорю я Квенну на ухо, когда и слезы в нем иссякают. — Теперь мы с Альфом сумеем вам помочь. Я точно знаю — сумеем. И ты вернешься в Медноземье снова менестрелем ветра, каким являешься. Война закончилась, Квенн. Здесь, в Арагонии, мир и покой. И мы тебе его вернем. Обещаю. Я протягиваю ему левую руку — и Квенн, впервые робко, искренне улыбнувшись, вкладывает свою правую в мою руку. Доверяя. И я мысленно клянусь: мы с Альфом не подведем.