Время - золото

Арсений Девять лет назад Возраст — восемь лет — Куда мы едем? — спросил я, когда папа мягко взял меня за руку и повел к машине. Почему меня так рано забирают с уроков? Сейчас ведь еще только перемена на столовую. Уходить до окончания занятий нам не разрешалось. Папа не ответил и только крепче сжал мою руку. Я оглянулся и пробежал взглядом по забору. Какое-то странное чувство стянуло живот. Мне нравилось в школе, нравилось учиться. Следующим уроком у нас была литература, мой любимый предмет, и я, конечно, не хотела его пропускать. — Арс! — Стоявший у забора мой лучший друг, Антон, провожал меня взглядом. Я заметил, как сильно он сжал пальцами металлические прутья. — Куда ты? — В классе мы сидели рядом. Мы всегда были вместе, и когда кто-то один отсутствовал, другому становилось уже не так весело на занятиях. Я посмотрел на папу, ожидая ответа от него, но он не глядел на меня. Молчал и ничего не говорил. Я снова повернулся к Антону и крикнул: — Не знаю! Антон смотрел мне вслед, пока я забирался в машину. Когда я сел, папа накинул ремень безопасности. Со школьного двора донесся звонок — перерыв на обед закончился. Я посмотрел в окно — все дети торопились вернуться в классы, но не Антон. Он оставался у ограды, и ветер трепал его светлые волосы. «Ты в порядке?» — спросил он одними губами, но тут папа сел в машину и тронулся с места, прежде чем я успел ответить. Антон побежал вдоль забора, стараясь не отстать от машины, пока Станислав Владимирович не окликнул его и заставил пойти на урок. Школа уже скрылась из вида, когда папа наконец обратился ко мне: — Арсений? — Да? — Ты ведь знаешь, что бабуля уже живет с нами какое-то время? Я кивнул. Не так давно бабуля перебралась в комнату напротив моей. Моя мама сказала, что ей нужна помощь. Мой дедушка умер, когда я был совсем маленьким. Бабуля несколько лет жила одна, а потом переехала к нам. — Помнишь, что мы с твоей мамой говорили тогда? Насчет того, почему бабушка больше не может жить одна? Я вдохнул через нос и прошептал: — Да. Потому что ей нужна наша помощь. Потому что она больна. — Внутри у меня все сжалось. Бабуля была моим лучшим другом. Она и Антон были самыми-самыми. Бабуля говорила, что я пошел в нее. До того как она заболела, у нас с ней было много приключений. Каждый вечер бабуля читала мне о знаменитых исследователях и путешественниках. Рассказывала о великих людях и событиях — больше всего мне нравилось слушать об Александре Великом, римлянах и моих самых любимых, японских самураях. У бабули они тоже были самыми любимыми. Я знал, что бабуля болеет, но она никогда не вела себя как больная. Всегда улыбалась, всегда обнимала меня и смешила. Говорила, у нее в сердце лунный свет, а в улыбке — солнечные лучики. Говорила, это потому, что она счастлива. С ней и я был счастлива. Но в последние недели бабуля много спала и почти ничего больше не делала, потому что очень уставала. По вечерам я часто ей читал, а она слушала, гладила меня по волосам и улыбалась. И все было хорошо, потому что бабулины улыбки — самые лучшие улыбки на свете. — Да, милый, больна. И даже очень, очень больна. Ты понимаешь? Я нахмурился, но кивнул и сказал: — Да. — Вот потому мы и едем домой пораньше, — объяснил он. — Бабушка ждет тебя. Хочет тебя увидеть. Увидеть своего маленького друга. Я все равно не понял, почему папа везет меня домой так рано, чтобы повидаться с бабулей, если после уроков я каждый раз первым делом захожу к ней в комнату, и мы разговариваем. Она любит слушать, как прошел мой день в школе. Мы свернули на нашу улицу и остановились на нашей подъездной дорожке. Папа немного посидел молча, потом повернулся ко мне. — Знаю, тебе только восемь, но сегодня ты должен быть большым, смелым мальчиком. Договорились? Я снова кивнул. Папа грустно улыбнулся: — Вот и молодец. Он вышел из машины, открыл дверцу с моей стороны, помог выйти мне, и мы вместе направились к дому. Машин у дома стояло намного больше, чем обычно. Я уже хотел спросить, чьи они, когда через двор между нашим и соседним домом прошла тетя Майя, мама Антона, с большим подносом, на котором лежала какая-то еда. — Сергей! — позвала она, и папа повернулся поздороваться с ней. — Привет, Майя. — Мама Антона остановилась перед нами. С длинными, такими же светлыми, как у него, распущенными волосами, она была настоящая красавица. А еще она была добрая и меня называла сыночком. Я ее любил. — Это я вам приготовила. Пожалуйста, передай Тане, что мы думаем о вас всех. Папа выпустил мою руку и взял блюдо. Тетя Майя наклонилась и поцеловала меня в щеку. — Будь хорошим мальчиком, Арсюш, ладно? — хорошо — сказал я. Тетя Майя повернулась и пошла через лужайку к своему дому. Папа вздохнул, потом кивнул, и мы направились к передней двери. Едва войдя, я увидел моих тетей и дядей, сидевших на диванах в гостиной, и моих кузенов и кузин, игравших на полу со своими игрушками. Мои сестрички, Оксана и Ира — обе младше меня, одной четыре, другой только два, — сидели с тетей Катей. Они помахали мне. Никто ничего не говорил, но многие вытирали глаза, а другие плакали. Я ничего не понимал и потому прижался к папиной ноге. Кто-то появился у двери в кухню. Я посмотрел — это была еще одна моя тетя, Алена. Молодая и веселая, она всегда придумывала что-то забавное. Моя любимая тетя. Мама была старшей сестрой, но они походили друг на дружку — у обеих длинные каштановые волосы и зеленые глаза. Но все равно Алена была красивее. — Привет, Арс. — Я заметил, что у нее красные глаза и голос звучит как-то странно. Алена посмотрела на моего папу. Потом забрала у него поднос. — Пора и вам, Сереж, тебе и Арсений. Идите. Мы пошли, но я оглянулся и уже открыл рот, чтобы позвать Алену, но она вдруг повернулась, поставила блюдо с едой на стол, закрыла лицо руками и разрыдалась. — Алена? — прошептал я, чувствуя, как внутри что-то стянулось. Папа положил руку мне на плечо и повел из комнаты. — Все хорошо. Алене просто нужно немножко побыть одной. Мы подошли к бабулиной комнате, но прежде чем открыть дверь, папа остановился и сказал: — Здесь мама и Вера, бабушкина медсестра. Я недоуменно нахмурился: — А почему здесь медсестра? Папа толкнул дверь в бабулину комнату, и моя мама тут же поднялась со стула у кровати. Глаза у нее покраснели, а волосы растрепались. Волосы у мамы всегда были в порядке. Медсестра стояла в глубине комнаты и что-то писала на планшете. Когда я вошел, она улыбнулась и помахала мне. Я повернулся к кровати. Бабуля лежала. Из руки у нее торчала игла с прозрачной трубкой, которая вела к пакетику, висевшему на металлической стойке у кровати. У меня дрогнуло сердце. Я вдруг испугался и замер на месте. Мама шагнула ко мне, и бабуля подняла голову. Она так изменилась с прошлого вечера. Лицо бледное, и глаза уже не такие ясные. — Где моя маленький друг? — Голос был тихий и звучал как-то странно, но от ее улыбки мне сразу стало теплее. Я тихонько хихикнул и побежал к кровати. — Здесь! Я сегодня пришлел из школы пораньше! Бабуля подняла руку и постучала мне пальцем по кончику носа. — Вот и молодец! Я улыбнулся. — Мне просто захотелось повидаться с тобой. Я всегда чувствую себя лучше, когда мое солнышко рядом и когда мы можем немножко поболтать. Я снова улыбнулся, потому что это я — «ее солнышко», «свет ее очей». Она всегда так меня называла. Говорила, по секрету, что я — ее любимцем. И еще говорила, что это наш секрет и что мне нужно держать его при себе, чтобы не расстраивать сестренок. Папа вдруг поднял меня и посадил на кровать. Бабуля взяла мою руку и сжала пальцы, но я только заметил, что они холодные. Дышала она глубоко, но в груди у нее как будто что-то похрустывало. — Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил я и, наклонившись, поцеловал ее в щеку. Обычно от нее пахло табаком, потому что она курила сигареты. Но сегодня никакого запаха дыма не было. Бабуля улыбнулась. — Я устала, милый. И я… — Она вздохнула и на секунду зажмурилась. Потом снова открыла глаза, поворочалась. — …Ненадолго уеду. Я нахмурился. — Куда ты уедешь? Можно мне с тобой? — Мы всегда отправлялись за приключениями вместе. Бабуля слабо улыбнулась и покачала головой: — Нет, милый. Туда, куда я еду, тебе нельзя. Пока нельзя. Но когда-нибудь, через много-много лет, ты снова меня увидишь. Рядом всхлипнула мама, но я только растерянно смотрел на бабулю: — Но куда ты уезжаешь? Не понимаю. — Домой, милый. Я уезжаю домой. — Но ты же дома, — возразил я. — Нет. — Бабуля покачала головой. — Это не настоящий наш дом. Жизнь, это только большое приключение. Приключение, чтобы радоваться и любить всем сердцем, прежде чем отправиться в другое, самое большое приключение из всех. Я посмотрел на нее с восторгом и изумлением, но и с печалью. Глубокой, настоящей печалью. У меня задрожала нижняя губа. — Но мы же лучшие друзья. Мы всегда отправляемся за приключениями вместе. Ты не можешь уйти без меня. Слезы брызнули из глаз и поползли по щекам. Бабуля подняла свободную руку и коснулась моего лица. Эта рука была такая же холодная, как и другая. — Да, милый, мы всегда отправляемся за приключениями вместе, но не на этот раз. — Ты не боишься уезжать одна? — спросил я. Бабуля вздохнула: — Нет, милый, страха нет. Я совсем не боюсь. — Но я не хочу, чтобы ты уезжала. — У меня запершило в горле. Бабуля не стала убирать руку. — Ты будешь видеть меня во сне. Мы не прощаемся. Я моргнул. Раз и еще раз. — Как ты видишь дедушку? Ты же всегда говоришь, что он приходит к тебе во сне. Разговаривает с тобой, целует руку. — Да, точно так же. — Я вытер слезы. Бабуля сжала мою руку и посмотрела на стоявшую позади меня маму. — И у меня есть для тебя еще одно приключение. Я замер: — Правда? За спиной звякнуло о стол стекло. Я хотел обернуться и посмотреть, но тут бабуля спросила: — Арсюш, какое у меня было самое любимое в жизни воспоминание? Я всегда тебе о нем говорила. Что-то, что всегда вызывало у меня улыбку. — Дедушкины поцелуи. Его сладкие мальчишечьи поцелуи. Воспоминания обо всех его поцелуях. Ты говорила, что это самые любимые твои воспоминания. Не деньги, не вещи, но его поцелуи, потому что они были особенные, и ты чувствовала себя любимой и улыбалась, потому что он был твоей половинкой. Он был твоим навеки. — Верно, милый. И вот для твоего приключения… — Она снова посмотрела на маму. Я обернулся и увидел, что мама держит в руках большую стеклянную банку, заполненную до верха синими бумажными сердечками. — Вау! — воскликнул я восторженно. — А что это? Мама положила ладони мне на плечи, и бабуля постучала пальцем по крышке. — Это — тысяча поцелуев. Или, по крайней мере, будет, когда ты все их заполнишь. Вот это да! Я попытался сосчитать сердечки, но не смог. Тысяча — это так много! — Арсюш — Я повернулся к ней и увидел, что ее голубые глаза сияют. — Это твое приключение. И я хочу, чтобы ты помнил меня, когда я уйду. Я снова посмотрел на банку: — Не понимаю… Бабуля протянула руку к прикроватной тумбочке, взяла ручку и подала мне. — Я уже давно больна, милый, но мне всегда становится легче, когда я вспоминаю о поцелуях твоего дедушки. Не тех, обычных, но особенных, когда сердце едва не разрывалось в груди. Тех, которые я не забыла. Под дождем. На рассвете. Тех, когда… когда он обнимал меня крепко-крепко и шептал на ушко, что я самая-самая красивая девушка в комнате. Я слушал и слушал, и мое сердце переполнялось чувствами. Бабуля показала на сердечки в банке. — Эта банка для тебя, Арсений. Чтобы ты вел счет твоих поцелуев. Всех поцелуев, от которых твое сердечко будет готово разорваться, самых особенных, тех, которые ты захочешь вспоминать, когда станешь стареньким и седым как я. Тех, которые ты будешь вспоминать с улыбкой. Она постучала по банке: — Однажды ты встретишь человека, который станет твоим навеки, и каждый раз, получая от него особенный поцелуй, доставай одно сердечко. Записывай, где и когда тебя поцеловали. Потом, когда ты тоже станешь стареньким, как я, твоя внучка или внук — твои лучшие друзья — сможет узнать о них все-все, потому что ты расскажешь им о них, как я рассказывала тебе о своих. У тебя будет банка-сокровищница со всеми драгоценными поцелуями, от которых твое сердце улетало к небесам. Я посмотрел на банку и выдохнул: — Тысяча — это так много. Это столько поцелуев! Бабуля рассмеялась: — Не так уж и много, милый мой. Меньше, чем тебе кажется. Особенно когда ты найдешь родную тебе душу, твою половинку. У тебя впереди много-много лет. Она втянула воздух и скривилась, как будто от боли. А мне вдруг стало очень страшно. — Бабуль… — тихонько позвал я. Она сжала мою руку, открыла глаза, и по бледной щеке скатилась слезинка. — Бабуль? — прошептал я. — Мне тяжело, милый. Устала. Скоро пора уходить. Просто хотела повидать тебя в последний раз, дать эту банку. Поцеловать, чтобы вспоминать тебя каждый день на небесах, пока мы не увидимся снова. — У меня снова задрожала нижняя губа. Бабуля покачала головой. — Не плачь. Не надо слез. Это не конец. Всего лишь пауза в жизни. И я буду смотреть за тобой. Каждый день. Буду в твоем сердце. Буду в той вишневой роще, которую мы так с тобой любим, в солнце и ветре. Глаза ее дрогнули, и мама снова положила руки мне на плечи: — Арсюш, поцелуй бабулю. Она устала. Ей нужно отдохнуть. Затаив дыхание, я наклонился, поцеловал бабулю в щеку и прошептал: — Люблю тебя. Она погладила меня по голове: — Я тоже люблю тебя, милый. Ты — свет моей жизни. Никогда не забывай, что я любила тебя так сильно, как только бабушка может любить внука. Я держал ее за руку и не хотел отпускать, но папа поднял меня с кровати, и мои пальцы все-таки выскользнули из ее ладони. Я крепко прижал к себе банку, и слезинки упали на пол. Папа опустил меня, и я повернулся к двери. — Сень? — позвала бабуля. Я оглянулся– она улыбнулась: — Помни, луна в сердцах — в улыбках солнце… — Всегда буду помнить, — сказал я, но легче не стало. Меня переполняла печаль. За спиной плакала мама. Проходившая по коридору Алена положила руку мне на плечо. Лицо у нее тоже было печальное. Мне не хотелось оставаться здесь. Я не хотел больше жить в этом доме и, посмотрев на папу, сказал: — Можно мне в вишневый сад? Папа вздохнул: — Да. Я потом приду за тобой. Только, пожалуйста, будь осторожен. Он взял телефон и стал кому-то звонить и просить приглядеть за мной в роще, но я не успел понять кому, потому что уже бежал к двери. Я выскочил из дома, прижимая к груди банку с тысячью поцелуями. Сначала на веранду, потом на улицу. Я бежал, бежал и ни разу не остановился. По лицу текли слезы. Кто-то окликнул меня по имени. — Арс! Арс, подожди! Я оглянулся и увидел Антона. Он стоял на веранде, а потом побежал ко мне по траве. Но я все равно не остановился. Даже ради Тоши. Мне нужно было в вишневую рощу. Любимое бабулино место. Мне было так грустно оттого, что она уходит. Уходит на небеса. Туда, где ее настоящий дом. — Арс, подожди! Не спеши! — крикнул Антон, когда я свернул за угол, к роще в парке. Сразу за входом стояли большие цветущие деревья, и из них получалось что-то вроде туннеля. Под ногами у меня зеленела трава, над головой голубело небо. Деревья утопали в цветах, розовых и белых. В конце рощи высилось самое большое дерево. Ветви его свисали чуть ли не до земли, ствол был самый толстый во всей роще. Это было самое любимое наше с Антоном место. И бабулино тоже. Я запыхался и, когда добрался до любимого бабулиного дерева, опустился на землю, прижимая к груди банку. По щекам бежали слезы. Антон подошел и остановился рядом, но я даже не посмотрел на него. — Сень? — Антон так меня называл. Но я ничего не мог с собой поделать. Я не хотел, чтобы бабуля уходила, хотя и знал, что так надо. И еще знал, что когда вернусь домой, бабули там уже не будет — ни сегодня, ни завтра… никогда. — Сень, не плачь, — прошептал Антон, садясь рядом и обнимая меня. Я прижался к его груди и расплакался. Мне было хорошо в его объятиях — он всегда так крепко меня обнимал. — Моя бабуля… она больна и… уходит. — Знаю. Мне мама сказала. Когда слез уже не осталось, я отстранилчя и вытерл щеки. Потом взглянул на Антона — он смотрел на меня — и по пытался улыбнуться. Он взял мою руку и прижал к своей груди. Его футболка нагрелась от солнца. — Мне жаль. Не хочу, чтобы ты грустил. Никогда-никогда. Ты — Арс. Ты всегда улыбаешься. Ты всегда счастливый. Я шмыгнул носом и опустил голову ему на плечо. — Знаю. Но бабуля — мой лучший друг, а ее у меня больше не будет. Антон помолчал, а потом сказал: — Я тоже твой лучший друг. И я никуда не уйду. Обещаю. На веки вечные. Боль, что сидела у меня в груди, вдруг ослабла. Я кивнул: — Арсений и Антон — вместе навсегда. — Вместе навсегда, — повторил он. Какое-то время мы сидели молча, потом Антон спросил: — А для чего эта банка? Что там внутри? Я убрал руку, взял банку и поднял повыше. — Новое приключение от моей бабули. Путешествие на всю жизнь. Брови у Антона поползли вниз, а прядь светлых волосы упала на глаза. Я откинул их назад, и он улыбнулся. В школе все девочки хотели, чтобы он улыбался им так, — они сами мне говорили. А я говорил им, что никто из них ни одной улыбки не получит. Антон — мой лучший друг, и делить его с ними я не собираюсь. Антон показал на банку: — Не понимаю. — Помнишь, какие у бабули были самые любимые воспоминания? Я тебе рассказывал. Антон задумался, даже лоб наморщил, а потом сказал: — Поцелуи твоего дедушки? Я кивнул и сорвал со свисающей низко ветки бледно-розовый вишневый лепесток. Вишневые лепестки бабуля любила больше всего. Любила потому, что они не живут долго. Она говорила, что самое лучшее, самое красивое никогда не задерживается надолго. Говорила, что цветок вишни слишком прекрасен, чтобы продержаться целый год. Что он потому и особенный, что его век недолог. Как самурай — изысканная красота и быстрая смерть. Я не совсем понимал, что это значит, но бабуля говорила, что пойму, когда стану старше. Наверно, она была права. Бабуля не была старой и уходила молодой — так, по крайней мере, говорил папа. Может быть, поэтому ей так нравился цветок вишни. Потому что она сама была такой же. — Арс? Я поднял голову. — Так что? Дедушкины поцелуи были ее самым лучшим воспоминанием? — Да, — ответил я и разжал пальцы. Лепесток упал на землю. — Все поцелуи, от которых ее сердце почти разрывалось. Бабуля говорила, что его поцелуи — это самое лучшее, что только есть на свете. Потому что вот так сильно он любил ее. Вот так сильно ею дорожил. И она нравилась ему потому, что была именно такой. Антон сердито посмотрел на банку и фыркнул: — Все равно не понимаю. Он вытянул губы и скривился, а я рассмеялся. У него были красивые губы — полные, бантиком. Я открыл банку, достал синие бумажное сердечко, на котором ничего не было написано, и показал Антону. — Вот это — пустой поцелуй. — Я указал на банку. — Бабуля сказала мне собрать за всю жизнь тысячу поцелуев. — Я положил сердечко в банку и взял Антона за руку. — Это новое приключение. Собрать, прежде чем я умру, тысячу поцелуев от моей половинки. — Что… как… Арс? Не понимаю! — В его голосе зазвучали злые нотки. Антон мог быть злым, когда хотел. Я достал из кармана ручку: — Когда человек, которого я люблю, поцелует меня так, что сердце почти что разорвется, я должен буду написать все подробности на одном из сердечек. И потом, когда я стану стареньким и седым, и захочу рассказать обо всем своим внукам, я вспомню эти особенные поцелуи. И того, кто подарил их мне. Меня как будто подбросило. — Вот чего хотела от меня бабуля! — Охваченный волнением, я вскочил. — Значит, начать нужно уже скоро! Я должен сделать это ради нее. Антон тоже вскочил. И в то же мгновение сорванные порывом ветра мимо нас пролетели, кружась, розовые лепестки. Я улыбнулся. А вот Антон не улыбался. Нет, он как будто взбесился. — Так ты будешь целоваться с человеком ради своей банки? С кем-то особенным? С тем, кого любишь? — спрашивал он. Я кивнул: — Тысяча поцелуев! Тысяча! Он покачал головой и надул губы. — НЕТ! — проревел он. И мне стало не до улыбок. — Что? — спросил я. Он шагнул ко мне, упрямо качая головой. — Нет! Не хочу, чтобы ты целовал кого-то ради этой своей банки! Нет и нет! Не бывать этому! — Но… Антон не дал мне ничего сказать и схватил за руку. — Ты — мой лучший друг. — Он выпятил грудь и потянул меня к себе. — Не хочу, чтобы ты целовался! — Но так надо, — объяснил я, показывая на банку. — Это мое приключение. Тысяча поцелуев — это очень много. Очень-очень! И ты все равно будешь моим лучшим другом. Никто другой не будет столько значить для меня, как ты, глупенький. Антон посмотрел на меня в упор. Потом перевел взгляд на банку. В груди снова появилась боль — было видно, что ему это не нравится. Он опять мрачнел, хмурился и злился. Я шагнул к моему лучшему другу. Он смотрел прямо мне в глаза, не отрываясь. — Арс… — произнес он своим жестким, сильным голосом. — Вместе навсегда, на веки вечные. Ты — мой Арс! Мой лучший друг! Я открыл рот. Я хотел крикнуть, возразить, сказать, что мне нужно начать это приключение. Но тут Антон вдруг наклонился и прижал свои губы к моим губам. И я замерл. Я чувствовал его губы на моих губах и не мог пошевелиться. Они были теплые. От него пахло лавандой. Антон отстранился, но не отступил. Я попытался дышать, но в груди вдруг стало легко, как будто ее наполнило пухом. И сердце застучало быстро-быстро. Так быстро, что я прижал руку, чтобы почувствовать, как оно трепещет под ладонью. — Антон, — прошептал я и поднял руку, чтобы дотронуться до своих губ. Он не сводил с меня глаз. Моргнул. Раз и еще раз. Мои пальцы коснулись губ. — Ты меня поцеловал, — ошеломленно прошептал я. Он сжал мою ладонь. Мы стояли, держась за руки. — Я дам тебе тысячу поцелуев. Всю тысячу. Никто и никогда не будет целовать тебя, кроме меня. Я вгляделся в его глаза. Сердце все стучало и стучало. — Это целая вечность. Чтобы никто другой меня не целовал, мы должны быть вместе. Всегда, на веки вечные! А это невозможно, (это не правильно). Антон кивнул, а потом улыбнулся. Улыбался он нечасто. Обычно только ухмылялся или скалился. И зря. Улыбка так его красила. — Знаю. Потому что мы вместе навсегда. На веки вечные, помнишь? Я медленно кивнул, а потом, глядя на него исподлобья, спросил: — Так ты дашь мне все мои поцелуи? Столько, что их хватит, чтобы заполнить целую банку? Он снова улыбнулся: — Все. Мы заполним всю банку и даже больше. Мы соберем намного больше тысячи. Щеки его вспыхнули, словно от огня, и он смущенно потупился. Ни секунды не задумываясь, я поддался вперед и обнял моего лучшего друга за шею. Я прижался щекой к его груди и затаил дыхание, слушая его сердце. Оно билось так же быстро, как мое. Я почувствовал, как он улыбается, и отстранился. — Мне уже давно хочется тебя поцеловать. Ну, ты же мой, и мне это нравится. И ты вкусный … как сахар. — Ел печенье на ланч. С корицей. Бабуля его больше всего любит, — объяснил я. Антон глубоко вдохнул и наклонился ко мне. — Хочу поцеловать тебя снова. — Ладно. И он поцеловал. *** Когда я вернулся, мама сказала, что бабуля ушла на небо. Я сразу побежал наверх, в свою спальню. Сел на кровать и уже было хотел лечь спать, как вспомнил про банку. Уф! Чуть не забыл! Я, достал ручку и снял крышку. Потом вынул чистое бумажное сердечко, сел и начал писать. Я постучал ручкой по губе. Задумался. Потом выпрямился и, наклонившись вперед, написал: Поцелуй 1 От Антона В вишневой роще Мое сердце едва не разорвалось Закончив писать, я опустил сердечко в банку и крепко-накрепко закрутил крышку. Потом посмотрел на нашу фотографиюс бабушкой, и гордостью объявил: — Ну вот. Мой самый первый поцелуй! Мне хотелось поскорее уснуть. Как и обещала, она пришла ко мне во сне, и я рассказал ей про мой первый поцелуй. Бабуля улыбнулась и поцеловала меня в щеку. Теперь я знал — это приключение будет самым лучшим в моей жизни.»