Время - золото

Антон — Антон, нам нужно поговорить, — сказал папа, когда мы уже сидели за обедом в ресторане с видом на лес. — Вы что, собрались разводиться? — Нет, Антон. — Он побледнел и тут же принялся уверять меня в обратном, а для убедительности взял маму за руку. — Господи, конечно, нет. — Мама улыбнулась, но в ее глазах блеснули слезы. — Тогда о чем? — спросил я. Папа медленно отклонился на спинку стула. — Твоя мама недовольна не мной, а моей работой. — Это заявление совершенно сбило меня с толку, но тут он добавил: — Меня переводят в Воронеж. У компании возникла проблема, и мне поручено ее решить. — И на сколько ты уезжаешь? Когда вернешься? Папа провел ладонью по густым волосам — точно так же, как это делал я. — В том-то и дело, — осторожно сказал он и вздохнул. — Возможно, придется задержаться на несколько лет. Возможно, на несколько месяцев. Если оценивать реалистично, то это продлится от одного года до трех лет. У меня глаза полезли на лоб. — И ты оставишь нас здесь, в Питере, на такой срок? Мама накрыла мою руку своей. Я смотрел на нее, ничего не понимая, но потом смысл сказанного отцом стал понемногу до меня доходить. — Нет, — негромко произнес я, качая головой. Нет, он не мог поступить так со мной. Не мог так со мной обойтись. Я посмотрел на него, и он виновато отвел глаза. Все стало ясно. Так вот почему мы поехали в лес. Вот почему он хотел, чтобы мы были одни. Вот почему не разрешил взять с собой Арса. Сердце как будто пустилось вскачь. Лежавшие на столе руки задрожали. Мысли бросились врассыпную. Нет, они этого не сделают… не могут… Я не хочу! — Нет! — бросил я. Вышло громко, и сидевшие за соседними столиками посмотрели в нашу сторону. — Я никуда не поеду. Я не оставлю его. Я с надеждой повернулся к маме, но она опустила глаза. Я вырвал руку из-под ее ладони. — Мама? — В ответ на мою мольбу она покачала головой. — Мы — семья, Антон. Мы не можем расставаться на такой долгий срок. Нам всем нужно поехать с папой. Мы — семья. — Нет! — крикнул я и, отодвинув стул, вскочил и сжал кулаки. — Я не оставлю его! Вы меня не заставите! Наш дом — здесь! Вы не заставите меня вернуться в Воронеж! — Антон! — Папа тоже поднялся и протянул руки. — Успокойся. Но я уже не мог находиться с ним рядом и, повернувшись, выбежал из ресторана и повернул к лесу. Солнце спряталось за темными тучами, холодный ветер трепал мои волосы. Гнев и злость бушевали во мне, норовя вырваться наружу. Как они могли так поступить со мной? Они же знают, что мне не жить без Арса. Дрожа от злости, и не видя перед собой нечего я упал на землю. Надо мной расстилалось серое, сумрачное небо. Жить в Воронеже без Арса? Не быть с ним рядом? Не держать его руку? Не целовать его губы? От одной этой мысли меня едва не стошнило. Нет, невозможно. Горло перехватило — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Мысли метались в поисках выхода. Что можно сделать, чтобы остаться? Но хватаясь то за один, то за другой вариант, я понимал, что отца не переубедить. Если он решил для себя что-то, то уже не отступится. Мне придется поехать с ними — выражение на его лице ясно показывало, что другого варианта нет. Они разлучали меня с моим парнем, моей половинкой. И я ничего не мог с этим поделать. Будь оно проклято. Кто-то подошёл ко мне со спины. Конечно, это был он, мой отец. Он сел рядом. Я отвернулся. Не хотел его видеть. Не хотел даже замечать. Какое-то время мы молчали, потом я спросил: — Когда мы уезжаем? Я почувствовал, как он напрягся, и искоса взглянул на него. Отец смотрел на меня с жалостью и сочувствием, и от этого мне сделалось еще хуже. — Когда? Он вздохнул и опустил глаза. — Завтра. Мир замер. — Что? — не веря своим ушам, прошептал я. — Как так? Это невозможно. — Мы с твоей матерью узнали обо всем месяц назад, но решили ничего не говорить до самого последнего дня. Знали, что тебе это не понравится. Мне нужно быть на работе, в Воронеже, уже в понедельник. Со школой вопросы улажены, документы перешлют в твою новую школу. Твой дядя подготовит дом к нашему возвращению. Моя компания наняла рабочих — они придут к нам уже завтра, — и вещи перевезут тоде они. Я посмотрел на отца и впервые в жизни почувствовал, что ненавижу его. Меня просто тошнило от злости. Я стиснул зубы и отвернулся. — Тош, — мягко сказал отец и положил руку мне на плечо. — Не трогай меня, — прошипел я, отворачиваясь. — Никогда больше не прикасайся ко мне и не заговаривай со мной. Я никогда — никогда! — не прощу тебя за то, что ты разлучил меня с моим лучшим другом моим любимым. — Понимаю, но… — начал он, но я не дал ему договорить. — Нет, не понимаешь. Ты понятия не имеешь, что Арс значит для меня. Ни малейшего. Потому что, если бы понимал, ты не стал бы увозить меня от него. Ты сказал бы своей компании, что не хочешь уезжать, что нам нужно остаться. Он вздохнул: — Я — инженер технического отдела, и у меня есть обязанности перед компанией. Мне необходимо быть там, где я нужен. В данный момент это Осло. Я промолчал. Мне было наплевать, что он какой-то там инженер-техник в какой-то там захудалой компании. Меня бесило, что они знали все заранее, но сказали только сейчас. Я не мог смириться с этим переездом. Не дождавшись ответа, отец сказал: — Пойду, соберу вещи. Тебе нужно быть у машины через пять минут. Проведи сегодняшний вечер с Арсением. Я хочу, чтобы у тебя по крайней мере была возможность попрощаться с ним. В глазах защипало. Я отвернулся, чтобы он не видел моих слез. Чертовы слезы. Злость не давала мне справиться с ними. Я почти никогда не плакал — только когда злился, — а теперь не мог продохнуть от гнева. — Это не навсегда. В крайнем случае на несколько лет, а потом мы вернемся. Моя работа, наша жизнь — здесь, в Питере. Но я должен быть там, куда посылает меня компания. А в Воронеж не так уж плохо — мы ведь сами оттуда. И твоя мама будет счастлива вернуться на родину, там, где ее семья. Мы думали, что, может быть, и ты… тоже… Я не ответил. Несколько лет без Арса — это же целая жизнь! А до семьи мне не было никакого дела. Сломленный и растерянный, я сидел до последнего, потом поднялся и пошел к машине. Мне так хотелось увидеть Арсения. Но что ему сказать? Как объяснить, что мы уезжаем? Я знал, что разобью ему сердце, и эта мысль сводила меня с ума. Услышав сигнал, я побежал к машине, где уже ждали родители. Мама попыталась улыбнуться мне, но я даже не посмотрел на нее и забрался на заднее сиденье. Машина тронулась, и я уставился в окно. Кто-то потянул за рукав рубашки. Я повернулся — это был Егор. Склонив набок голову, он вопросительно смотрел на меня. Я взъерошил его растрепанные светлые волосы. Егор рассмеялся, но улыбка быстро угасла, и он всю дорогу, до самого дома, смотрел на меня. Удивительно, мой маленький братишка будто чувствовал мою боль так, как не чувствовали родители. Поездка показалась вечностью. Наконец мы остановились на подъездной дорожке, и я, вылетев из машины, со всех ног бросился к дому Поповых. На стук в дверь через несколько секунд ответила тетя Таня. Она взглянула на меня сочувственно, и ее глаза потеплели. Мама Арса посмотрела в сторону нашего дома и помахала моим родителям, забиравшим вещи из машины. Она тоже все знала. — Арс дома? — хрипло спросил я, с трудом выталкивая слова. Тетя Таня обняла меня. — Арсюша в вишневой роще, милый. Сидит там с самого полудня, читает. — Она поцеловала меня в лоб. — Мне так жаль, Тош. Мой бедный сын… Не представляю, что с ним будет. Ты для него — все. И он для меня все, — хотел добавить я, но не смог выговорить ни слова. Мама Арсения опустила руки, и я, спрыгнув с крыльца, стрелой полетел к роще. Мне хватило нескольких минут. Искать Арса не пришлось — он сидел под нашей любимой вишней. Я остановился в сторонке, чтобы не попасться ему на глаза, и с минуту просто смотрел на него. Отгородившись от мира фиолетовыми наушниками, он читал какую-то книгу. Украсившиеся розовыми цветками ветки нависли над ним защитным куполом, спасая от яркого солнца. На нем была белая футболка, и чёрные джинсы. Сердце сжалось от боли. Мы виделись с ним каждый день с тех пор, как мне исполнилось пять лет. С двенадцати мы едва ли не каждую ночь спали вместе, на одной кровати. Мы целовались каждый день с 10 лет. Я любил его так давно, что уже потерял счет что уже потерял счет времени. Как прожить без него хотя бы день? Как дышать, когда его нет рядом? Словно почувствовав что-то, Арс отозвался от книги и посмотрел в мою сторону. Я вышел на лужайку, и его лицо осветилось улыбкой. Той особенной улыбкой, что предназначалась только мне. Ответить тем же мне недостало сил. Я брел по дорожке, так густо усыпанной опавшими лепестками, что казалось, будто под ногами бежит бесшумный бело-розовый ручеек. Арсений не спускал с меня глаз, и его улыбка постепенно меркла и меркла. Скрыть от него что-то было невозможно. Он знал меня лучше, чем я сам, и сразу понял, что я чем-то расстроен. Я и раньше говорил ему, что во мне нет никакой тайны. По крайней мере для него. Он был единственным на всем свете человеком, кто знал меня от и до. Арс стянул с головы наушники, положил на траву книгу, подтянул колени и, обхватив их руками, выжидающе смотрел на меня. Сглотнув засевший в горле ком, я опустился перед ним на колени и виновато потупился. Грудь сдавило. В конце концов я поднял голову. В глазах Арса застыла настороженность и тревога, словно он уже чувствовал: то, что я сейчас скажу, изменит все. Изменит нас. Изменит жизнь каждого из нас. Покончит с нашим миром. — Мы уезжаем, — выдохнул я наконец. Кровь отхлынула от его лица, и оно стало белым как мел. Я отвернулся, перевел дух и добавил: — Завтра. Мы возвращаемся в Воронеж. Отец забирает меня у тебя. Он даже не пытается остаться. — Нет, — прошептал Арсений и подалась вперед. — Но ведь что-то мы можем сделать? — Он разволновался, ему не хватало воздуха. — А если ты останешься с нами? Переедешь к нам? Мы могли бы… — Нет, — перебил я. — Ты же сам знаешь, что мой отец никогда этого не позволит. Они узнали обо всем несколько недель назад и уже переслали мои школьные документы. А мне не говорили, потому что знали, каким будет мой ответ. Мне придется уехать — выбора нет. С цветка на нижней ветке сорвался и, кружась, словно перышко, слетел на землю одинокий лепесток. Я знал, что с этого дня каждый вишневый лепесток будет напоминать мне о Арсе. Здесь, в этой роще, он проводил едва ли не все свободное время. Рядом со мной. Это место он любил больше всего. Я зажмурился и попытался представить его здесь послезавтра… одного … Кто составит ему компанию в приключениях? Кто услышит его смех? Кто подарит поцелуи для банки? Острая боль пронзила грудь. Я повернулся к Арсу, и мое сердце разорвалось пополам. Он сидел на том же месте под деревом, и по его лицу текли молчаливые слезы, а кулаки дрожали на коленях. — Арсюш, — прохрипел я, выталкивая засевшую внутри боль, и, метнувшись к нему, заключил в объятия. Арс с плачем уткнулся мне в грудь. Я закрыл глаза, и его отчаяние хлынуло в меня. Наше отчаяние. Какое-то время мы сидели так молча. Потом Арс поднял глаза и прижал дрожащую ладонь к моей щеке. — Тош. — Голос его дрогнул. — Что… что я буду делать без тебя? Я качнул головой — не знаю. Слов не было — они комком застряли в горле. Арсений прижался к моей груди, обхватил руками. Время шло. Мы молчали. Солнце померкло, опускаясь с оранжево-красного неба. Еще немного — и его место заняли звезды и яркая полная луна. Прохладный ветерок прошуршал по роще, и сорванные лепестки закружили в танце вокруг нас. Арс поежился в моих объятиях, и я понял — пора уходить. Я провел ладонью по его густым волосам и прошептал: — Нам пора. Он вцепился в меня еще крепче. — Арс? — Не хочу никуда идти, — едва слышно произнес он незнакомым хриплым голосом. Я заглянул в его голубые глаза. — Когда ты говоришь, что нам пора идти, это значит, что тебе пора уходить от меня. Я провел тыльной стороной ладони по его покрасневшим щекам. Они были холодные. — Никаких прощаний, помнишь? Ты же сам всегда говоришь, что такой штуки, как прощание, не существует. Потому что мы всегда можем увидеть друг друга в снах. Как с твоей бабулей. — Его глаза наполнились слезами, и я осторожно вытер их подушечкой большого пальца. — Уже поздно, и нам надо доставить себя домой, чтобы не было проблем из-за опоздания. Арс выжал из себя бледную улыбку: — Думал, ты не играешь по правилам. Я усмехнулся и прижался лбом к его лбу. Потом нежно поцеловал в уголки рта. — Я отведу тебя домой, доставлю к дверям, а когда твои родители уснут, заберусь в твою спальню и проведу там последнюю ночь. Разве это не нарушение правил? Арс хихикнул и потянул меня за прядь. — Ты мой единственный, а других и не надо. Я взял его руки, поцеловал кончик каждого пальца и поднялся. Мы стояли, обнявшись, и я, вдыхая его аромат, говорил себе, что сохраню в памяти этот миг и запомню его именно таким. Ветер крепчал. Я взял Арса за руку, и мы молча зашагали по усыпанной лепестками дорожке. Я поцеловал его в макушку и услышал, как он вздохнул. — Ты замечал когда-нибудь, какое темное небо над этой рощей? По-моему, оно здесь темнее, чем в любом другом месте в городе. Если бы не такая яркая луна и мигающие звезды, оно было бы черным как смоль. И цветущие вишни на его фоне. Это что-то волшебное. Я тоже задрал голову и посмотрел вверх. Он был прав — картина и впрямь получилась сюрреалистическая. — Такое только ты и замечаешь, — усмехнулся я и опустил голову. — Ты видишь мир иначе, чем другие. Потому, помимо прочего, я и люблю тебя. Ты все тот же искатель приключений, которого я встретил, когда мне было пять лет. Арс сжал мою руку. — Бабуля всегда говорила, что небо выглядит таким, каким ты хочешь его видеть. — От прозвучавшей в его голосе печали у меня перехватило дыхание. Он вздохнул: — Любимое бабулино место было под нашей вишней. Когда я сижу там и смотрю на ряды деревьев, а потом на черное-черное небо, я иногда думаю, а не сидит ли она у этого же самого дерева там, на небесах, и не смотрит ли, как я, на черное-черное небо. — Наверняка так оно и есть. И твоя бабушка сидит под деревом, смотрит на тебя и улыбается, как и обещала. — А еще бабуля говорила, что все лучшее и красивое умирает быстро, вот как вишневый цветок. Потому что прекрасное не может и не должно продолжаться долго. Оно живет лишь краткий миг, напоминая нам, сколь ценна жизнь, а потом, столь же быстро, как пришло, уходит. Бабуля говорила, что своей короткой жизнью прекрасное учит нас много большему, чем то, что постоянно рядом. От боли в его голосе мое сердце снова сжалось. Арсений поднял голову и посмотрел на меня. — Ничто, столь совершенное, не может длиться вечно, ведь так? Взять хотя бы падающие звезды. Обычные звезды мы видим на небе каждую ночь, и большинство людей принимают их как что-то само собой разумеющееся или даже вообще их не замечают. Но когда человек видит падающую звезду, он запоминает этот момент навсегда и даже загадывает в этот миг желание. Он вздохнул: — Люди потому и ценят этот миг, что он так короток. Мы держались за руки, и оба почувствовали, как на них упала слезинка. Я молчал, не зная, что сказать, смущенный его речами. Почему он говорит о таких грустных вещах? — Потому что все совершенное и особенное рано или поздно увянет и рассеется на ветру. Как вот этот цветок. — Арс поднял руку с цветком, и налетевший порыв ветра подхватил его, бросил в небо и понес разлетевшиеся лепестки над деревьями. Еще миг — и они исчезли из виду. — Арс… — начал я, но он меня перебил. — Может быть, Антон, мы — вот такие же лепестки. Мы — как падающие звезды. Может быть, мы были слишком юны, любили слишком сильно и горели слишком ярко, а потому обречены погаснуть. — Он кивнул в сторону оставшейся за спиной рощи. — Совершенная красота, быстрая смерть. То, что мы так долго любили друг друга, это урок для нас. Урок, показывающий, что мы способны на настоящую любовь. Сердце как будто провалилось в пропасть. Я взял Арса за плечи, повернул к себе и замер как вкопанный — на нго прекрасном лице лежало выражение отрешенности и отчаяния. — Послушай, Сень, — стараясь не поддаваться панике, заговорил я. — Я вернусь за тобой. Этот переезд в Воронеж, он не навсегда. Мы будем разговаривать каждый день. Будем переписываться. Мы останемся собой. Этого ничто не сломает. Ты всегда будешь моим, ты всегда будешь владеть половинкой моей души. Это не конец. При мысли, что он ставит крест на нас, мое сердце заколотилось, подстегнутое страхом. Ничего такого мне никогда и в голову не приходило. Мы не ставили точку, нет. — Ничто не кончено, — с нажимом сказал я. — На веки вечные, Сень. Вместе навсегда. Ничто не кончено. Не смей даже думать об этом. С нами ничего этого не будет. Арсений привстал на цыпочки и, копируя мой жест, взял мое лицо в ладони. — Ты обещаешь мне это? — с надеждой спросил он, но за надеждой проступал страх. — Потому что мне еще нужно получить от тебя сотни поцелуев. Я рассмеялся. Сковывавшее меня напряжение вдруг схлынуло, ему на смену пришло ощущение легкости. — Обещаю. И поцелуев ты получишь не тысячу, а больше. Две тысячи, три или четыре. Его счастливая улыбка развеяла мою тревогу, и поцелуй получился неторопливый и нежный. — Поцелуй триста пятьдесят четвертый. От моего Тоши, в вишневой роще… и мое сердце едва не разорвалось, — объявил Арс, отстранившись и открыв наконец глаза. А потом добавил: — Все мои поцелуи — от тебя. Никто, кроме тебя, не получит эти губы. Еще раз коснувшись его губ, я повторил вслед за ней: — Все мои поцелуи — от тебя. Никто, кроме тебя, не получит эти губы. Я взял его за руку, и мы пошли по домам. В моем во всех окнах еще горел свет. У двери дома я наклонился и поцеловал его в кончик носа, а потом прошептал на ухо: — Приду через час. — Хорошо, — прошептал Арсений. Я вздрогнул. Лицо у него было такое серьезное, что мне вдруг стало не по себе. Он посмотрел на мою руку и медленно прошёл пальцами по моей груди и животу. Что происходит? — Сень? — неуверенно спросил я. Не говоря ни слова, Арс убрал руку, повернулся и шагнул к двери. Я ждал, что он обернется и объяснит, но он просто прошол в открытую дверь, оставив меня на подъездной дорожке — думать и гадать, что бы это все значило? В кухне загорелся свет, и я побрел домой. Первым, что бросилось в глаза, была гора ящиков и коробок в коридоре. Должно быть, их упаковали заранее и хранили где-то скрытно, чтобы они не попали мне на глаза. Проходя мимо, я увидел в гостиной родителей. Отец окликнул меня, но я не остановился и сразу направился в свою комнату. Он вошел следом. Я подошел к тумбочке и начал собирать вещи, которые хотел забрать с собой, и в первую очередь рамку с нашей с Арсением фотографией, которую сделал прошлым вечером. Я посмотрел на нее, и сердце сжали тиски. Не знаю, возможно ли такое, но я уже скучал по нему. Скучал по нашему дому. Скучал по моему парню. Чувствуя за спиной молчаливое присутствие отца, я негромко сказал: — Ненавижу тебя за то, что ты со мной делаешь. Позади меня кто-то тихонько охнул. Я обернулся — рядом с отцом стояла мать. Оба выглядели потрясенными до глубины души. Ничего подобного никогда прежде они от меня не слышали. Мне всегда нравились мои папа и мама, и я не понимал тех ребят, которые терпеть не могли своих родителей. Не понимал до сегодняшнего дня. Теперь я их ненавидел. Такой ненависти я еще никогда и ни к кому не испытывал. — Тоша… — начала мама, но я перебил ее. — Никогда не прощу вас, вас обоих, за то, что вы делаете сейчас со мной. Я так вас ненавижу, что даже быть с вами не могу. Неожиданно для меня самого это прозвучало резко и грубо. Как будто голос пропитался скопившейся во мне злостью. Никогда не думал, что ее может быть во мне так много. Теперь же по моим венам текла только злость, и ничего больше. Нет, ярость. Гнев. Мамины глаза наполнились слезами, но мне было наплевать. Пусть им будет плохо. Пусть им будет так же плохо, как и мне. — Антон, мы… — вступил отец, но я повернулся к нему спиной и, не дав договорить, рявкнул: — Во сколько мы уезжаем? — В семь утра, — негромко ответил он. — В семь утра, — негромко ответил он. Я закрыл глаза — у нас с Арсением оставалось совсем мало времени. Всего восемь часов — а потом мы расстанемся, и я уеду, оставив здесь все, кроме злости. Только она будет моей спутницей в этом путешествии. — Это не навсегда, Антон. Потом станет легче. В конце концов ты встретишь еще какого-нибудь человека который будет твоим другом. Жизнь продолжается… — Не смей! — взревел я и, резко повернувшись, швырнул через комнату стоявшую на тумбочке лампу. Стеклянный абажур разбился, и осколки разлетелись по всей комнате. Я задыхался, сердце колотилось как бешеное. — Никогда больше не говори мне этого! Я не оставлю Арса. Я люблю его! Ты это понимаешь? Он для меня все, а вы отрываете нас друг от друга. — Он побледнел. Я шагнул к нему, дрожа от ярости, сжимая кулаки. — Знаю, сейчас мне ничего не остается, как поехать с вами. Я не могу остаться здесь один. Мне только пятнадцать. Но я ненавижу вас и буду ненавидеть вас обоих до того самого дня, когда мы вернемся. Можете думать, что если мне пятнадцать, то я забуду Арса, как только какая-нибудь шлюшка в Воронеже начнет со мной заигрывать. Ошибаетесь. Этому не бывать. Но я буду ненавидеть вас до нашего возвращения. Я перевел дух, а потом добавил: — И даже потом я буду ненавидеть вас за то, что вы разлучили нас. Вы отнимаете у меня годы, которые я мог провести с любимым человеком. Не думайте, что если мне пятнадцать, то я не понимаю, что у нас с Арсом. Я люблю его. Люблю так сильно, как вы и представить себе не можете. И вот вы увозите меня, даже не принимая в расчет мои чувства. — Я повернулся к ним спиной, подошел к шкафу и начал снимать одежду. — А раз так, то отныне и мне наплевать на ваши чувства. Я никогда не прощу вас за это. Вас обоих. Особенно тебя, папа. Я принялся складывать вещи в лежавшие на кровати чемоданы — их, должно быть, приготовила мама. Отец остался на месте, опустив голову и молча глядя в пол. Через какое-то время он все же повернулся и шагнул к двери. — Поспи, Антон. Нам рано вставать. Меня аж передернуло от досады — как будто ничего и не слышал! — но тут он негромко добавил: — Мне очень жаль. Я давно знаю, что значит для тебя Арсений. Мы ничего не говорили, потому что хотели уберечь тебя от ненужных переживаний. Теперь нам понятно, что это не сработало. Но такова настоящая жизнь, и это моя работа. Когда-нибудь ты поймешь. Дверь за ним закрылась, и я сел на кровать. Провел ладонью по лицу и, понурившись, уставился на пустой шкаф. Но злость еще не ушла, не остыла, и она жгла меня изнутри. Даже еще сильнее, чем раньше. И я точно знал — она не уйдет и не остынет. Запихнув в чемодан последние рубашки — кое-как, не потрудившись сложить, — я подошел к окну. Дом Арсения виднелся темным пятном, и только тусклый свет ночника говорил, что горизонт чист. Заперев дверь спальни, я вылез из окна и пробежал по лужайке между домами. Ставни были слегка приоткрыты. Я проскользнул между ними и плотно закрыл за собой. Арс сидел на кровати с мокрыми волосами и свежим после ванны лицом. В красных ночных штанах, с голым торсом, он был так красив, что у меня ком подступил к горлу. Я подошел к кровати и увидел, что Арсений держит в руках рамку с фотографией. — Сень … — Голос мой дрогнул. Он отложил фотографию, опустил голову на подушку и похлопал ладонью по матрасу. Я тут же лег рядом и подвинулся ближе, так что нас разделяли считаные дюймы. Стоило мне увидеть покрасневшие глаза Арса, как злость вспыхнула с новой силой. Я накрыл его руку своей. — Не плачь. Пожалуйста. Не могу видеть, как ты плачешь. Арс шмыгнул носом: — Мама сказала, что вы уезжаете рано утром. Я отвел глаза и медленно кивнул. Арсений пробежал взглядом по моему лбу. — Значит, у нас осталась только эта ночь, — сказал он, и как будто кинжал пронзил мое сердце. — Yes. — Я взглянул на него. Арс смотрел на меня как-то странно. — Что? Он придвинулся ближе. Теперь мы касались друг друга, и его губы словно парили над моим ртом. Я даже ощущал мятный запах зубной пасты. Сердце уже начало набирать ход. Пальцы Арса спустились с моего лица на шею, с шеи на грудь, с груди скользнули ниже, к краю рубашки. Мне уже недоставало места, но когда я попытался отодвинуться, Арсений прижался еще теснее, а его губы нашли мои. Едва ощутив вкус его губ, я подался к нему, и тогда его язык проскользнул между моими губами навстречу моему. Медленный, глубокий, этот поцелуй был не таким, как раньше. Он поднял мою рубашку, и его ладонь легла на мой голый живот. Я откинул голову назад… выдохнул… Его дрожащая рука обжигала мою кожу. Я посмотрел ему в глаза, и мое сердце как будто споткнулось. — Сень… — прошептал я, гладя его голую руку. — Что ты делаешь? Арс провел ладонь вверх и оставил ее на моей груди. В горле у меня застрял комок. — Антон? — прошептал он и, опустив голову, осторожно поцеловал меня в ямочку под горлом. Его губы были такие теплые, такие мягкие и нежные, что мои глаза закрылись сами собой. — Я… я хочу тебя… — прошептал он.