сказки старого дуба

Кате Tamino - Persephone Carlos Cipo - and she was Кваада Гор Сфено Моруанег – так звучало имя женщины, у которой мы с Джинни находились в рабстве. Дело в том, что родители Джинни умерли: мать, когда ей было два, а отец – несколько лет спустя. Несмотря на свой юный возраст, Джинни хорошо помнила их и иногда рассказывала мне о том, как в их доме не смолкала музыка (её отец был альтистом, а мать – флейтисткой), как они смеялись, собираясь вечерами в гостиной, как вместе читали толстые книги про великанов и троллей. – А что ты ещё помнишь? – спрашивал её я, и она закрывала глаза, выуживая воспоминания, и рассказывала об отцовских глазах, о том, как он был несломим перед лицом невзгод, как после смерти жены весь пропитался болью и даже стал источать запах скорби. Её отец, зная, что болезнь, унёсшая жизнь его жены, заберёт и его, попросил свою младшую сестру воспитать Джинни. Та была мягкосердечным человеком, мягкосердечным и очень бедным. Она была бы рада содержать маленькую девочку, но не имела достаточно средств для этого, поэтому Джинни оказалась в приюте. Тётя всеми силами старалась помочь племяннице: порой забирала её в своё скромное жилище, дарила тёплые вещи, но самым дорогим и ценным подарком, который она сделала Джинни, были уроки музыки. У девочки был явный талант, и она всецело отдавалась этому ремеслу: не имея возможности купить ноты, она заучивала целые произведения, что развило у неё удивительную память, а играла она на старых подержанных инструментах, стараясь даже от них добиться нужного звучания. Однажды её тётя тяжело заболела: от неё долго не было вестей, но Джинни терпеливо ждала. Тогда-то и появилась Кваада. Конечно, продавать детей было запрещено, но в сиротском приюте, охваченном запахом гниющего дерева и постоянной сырости, на это закрыли глаза. В конце концов, Кваада хорошо сыграла роль доброй женщины и предложила неплохие деньги. К тому же я подыграл ей, притворившись счастливым приёмным сыном. Я, безусловно, врал, что она заменила мне мать, что я не знаю бед: если бы я этого не сделал, Кваада избила бы меня или заморила голодом. Так мы познакомились с Джинни. Своих родителей я не помнил: ни их лиц, ни имён, ни даже своего собственного. Мать, правда, ласково называла меня «Овик», а отец «Флин». Кваада по большей части обращалась ко мне как к безымянному ослу или выкрикивала «Ханс». Джинни, вспомнив одну из прочитанных книг, нарекла меня именем, которое я долгое время не мог запомнить и выговорить: Флинделанайд Ханнес. Я лелеял мечту стать однажды свободным и гордо носить это странное имя, данное моей названой сестрой. Джинни была старше меня на четыре года, и я всегда оставался для неё малышом Ханни. Поначалу меня печалило, что она называет меня малышом, но с наступлением зимы, я понял, что это значило для неё, и перестал обижаться: она отдавала мне половину своей еды, тряпки, которыми мы укрывались, чтобы не замёрзнуть. Когда же я, видя, как ей тяжело, хотел помочь ей, она лишь поджимала губы, качала головой и отказывалась принимать любую помощь, считая, что она, как старшая, должна нести это бремя в одиночестве. Мне и самому часто становилось одиноко, и тогда Джинни садилась рядом, обнимала меня и гладила по голове. Я не знал ощущений лучше, чем её лёгкие прикосновения к моим волосам. Она окутывала меня нежностью и заботой, которых я с младенчества был лишён и в которых так отчаянно нуждался всё это время. Тоска отступала и появлялось спокойствие, сотканное из тонких девичьих мышц и выпирающих костей. Это был рай, такой сильный и такой хрупкий, рай по имени Джинни.