сказки старого дуба

Ludovico Einaudi - Gravity, Day 6 Apparat - Joel Кваада была кочующей женщиной. Многие считали её ведьмой из-за скрытности и коварства. Иногда она исчезала, оставляя нас в доме-телеге, приковывая ноги цепями, чтобы мы не могли убежать. Для Джинни у неё имелся тяжёлый ошейник, потому что та пререкалась с ней, делая это, по большей части для того, чтобы переключить её внимание с меня на себя. Появлялась наша хозяйка с лучшим хрусталём. Мы не знали, откуда у бедствующей, на первый взгляд, торговки такая роскошь, как хрусталь. И как бы нам ни хотелось узнать, мы не имели права на подобные вопросы. Пребывая на ярмарках, Кваада заставляла Джинни стоять за прилавком, а меня — зазывать прохожих. Мы не должны были упоминать ни своих имён, ни её: у нас была поддельная история, на случай, если покупатель будет разговорчивым или подозрительным. На нас нападали пару раз, едва мы приближались или отъезжали от ярмарок, и тогда Кваада с остервенением дралась с желающими нажиться за чужой счёт. Нападения прекратились, стоило слухам о боевых навыках Кваады распространиться, однако после этих событий, она озаботилась вопросом безопасности и даже стала брать с собой Джинни в недолгие путешествия за хрусталём, решив, что от неё будет больше толку, чем от меня. И они исчезали вместе. Однажды ночью, пока Кваада спала, Джинни протянула мне клочёк, на котором мелким почерком было написано всего несколько предложений. Клочёк этот я сжёг после, боясь гнева хозяйки. Там говорилось, что у Кваады был старший брат — Кор Брон Моруанег. Он имел титул, замок, завидный пост. Он-то и поставлял сестре хрусталь, обязывая её делить прибыль на двоих. Обычно на их встречи, проходившие под покровом ночи в отдалённых от населённых пунктов местах, являлся подельник, но однажды Кор Брон лично передал товар сестре. В тот день Джинни впервые увидела, как издевались над Кваадой, а не наоборот. Брат ударил её, выбив зуб. Женщина не вскрикнула даже, а из её рта тем временем потекла кровь, на которую она не обратила никакого внимания. "Знай своё место, грязь!" — сказал ей тогда Кор Брон и удалился. Всё дело было в том, что после смерти их матери, оставившей после себя огромное наследство трём выжившим детям, Кваада и Кор сговорились и убили младшую сестру. Этим-то Кор и шантажировал Квааду, по этой причине она была вынуждена отказаться от своей части наследства и с позором была изгнана из собственного дома. Так, Кор Брон стал единоличным обладателем несметных богатств Моруанегов. Иногда по ночам Кваада металась в агонии и рвала простыни, выкрикивая какие-то странные имена, которые я сложил (не без помощи Джинни) в Лукрецию-Эвриалу. Очевидно, её действительно тяготило убийство родной сестры, ведь только у её сестры могло быть такое странное имя. Джинни как-то разбудила её, и увидев девичье лицо, Кваада на секунду замерла, будто боясь увидеть призрак умершей Лукреции, но, осознав, кто прервал её кошмар, заворчала, что нам не следует лезть не в своё дело и отвернулась от нас, хотя глаз более не смыкала. Кваада вообще ворчала за троих, а ругалась за пятерых вовсе. Она была не стара и не молода, но кожа её была сухой и морщинистой. Глаза, налитые голубизной, от времени стали водянистыми, а брови она хмурила так, что они сползли вниз. Роста она была небольшого, отличалась худобой, но, к моему удивлению, обладала запасом нескончаемой энергии и недюжинной силой. Скорее всего у неё болели суставы, поэтому она часто горбилась и не могла долго работать, однако она никогда не роптала и не жаловалась, хотя я временами слышал, как она, думая, что осталась наедине с собой, приглушённо стонала. Полагаю, свою юность она провела, занимаясь физическим трудом, — это я определил по широким ладоням с огрубевшей кожей, по крепким ключицам и раздавшимся плечам. Однажды, я мельком увидел, как она с ненавистью втирала мазь в старые шрамы, проходящие ровно по плечам. Тогда я поспешил унести ноги, боясь получить очередное наказание, но и того, что я видел, было достаточно, чтобы предположить: возможно, её запрягали, как лошадь или мула. Почему-то я запомнил выражение её лица, когда она смотрела на свои шрамы через старое пыльное зеркало. Шрамы будто бы клеймили её, не позволяя забыть о тех событиях. Я видел с каким неистовством она растирала их: словно хотела соскрести слои кожи, отравленные этими метками, чтобы избавиться от части самой себя — она не могла. Мне стало жаль её тогда, по-настоящему жаль, ведь даже люди самого скверного характера, жестокие и бессердечные, хранили в себе боль и обиду.