сказки старого дуба

– Этого ли ты желаешь? – спрашивает она, дрожащими руками держа глиняную посудину, наполненную ароматными травами и яркими ягодами, выглядывающими из-под листьев, словно бусины, словно гроздья рябины в суровую зимнюю пору. – Этого ли ты хочешь? – повторяет она, исподлобья смотря на женщину, пришедшую к ней. Гостья сжимает зубы и желваки ходят на её скулах. Гостья сдвигает брови. Гостья теребит подолы своей грязной юбки. Взгляд гостьи умоляет, а ведьма требует. – Это то, чего ты хочешь? – в третий раз спрашивает ведьма, прищуриваясь, разглядывая каждую морщинку на лице гостьи, наблюдая за непроизвольными движениями мускулов, не упуская даже самого невзрачного. Гостья кивает.

…

Ветер протяжно завывает за окном старого деревянного дома, расположенного прямо посреди густого леса. Лес кряхтит, скрипит и постанывает от развернувшегося ливня. Она знает: они идут. Она знает: они близко. Она ожидала их раньше, на день или даже на два. Видимо, они толковали о ней всё это время. Сидели друг напротив друга, пока за их спинами трещал разведённый огонь, и толковали о ней: стоит ли им запереть её в доме и спалить дотла это проклятое место, населённое бесами, или же стоит им провести её по всей деревне, связанную, с верёвкой вокруг шеи, держа её на поводке, как непослушную тупую шавку, или же стоит им вздёрнуть её на суку неподалёку от собственного жилища и оставить так, пока вороны не обглодают её тело. Она знала, что они решили вздёрнуть её на суку. О, она знала. И дословно могла перечислить как они будут её бранить и хулить, как именно будут её поносить. Она знала. Она ждала их. До того как они снесли открытую, впрочем, дверь одним сильным ударом, был слышен звук разламывающейся калитки, которую протаранили их несчастные лошади. Она жалела животных и не думала держать на них зла: в конце концов лошади были всего лишь лошадьми, и в том не было их вины, что их всадники вознамерились вздёрнуть её на суку. Она как раз допивала отрав, когда они остановились на пороге, пока дверь, повисшая на последней, на единственной выдержавшей удар петле, жалобно заныла. Одним глотком она осушила кружку. Вытерла рот рукавом и встала. Она развела руками и поприветствовала кучку мужчин, не знающих, что именно им следует сделать. Она поприветствовала их радушно, как если бы они были ей добрыми друзьями: никто не ответил. Мужчин, облачённых в доспехи, с мечами на поясах, смутил вид ведьмы: они ожидали увидеть скрюченную старуху, а не высокую крепкую женщину, чьи волосы едва тронула седина; женщину, чем-то напоминавшую им их почивших матерей или старших сестёр. Они замерли, не зная, какие трюки уготовила им ведьма, ведьмы ведь не бывают приветливыми, ведь не бывают?! Она сложила руки под грудью, давая храбрым мужчинам, вознамерившимся освободить жителей своей деревни от скверны, обитающей в чаще, от ведьмы, от зла – от неё, фору. Но они молчали, и она молчала, пока их предводитель не опешил, встряхнулся и не приказал схватить «поганую нечисть». Она улыбалась, когда бравые защитники рода человеческого окружили её, боясь прикоснуться. Она улыбалась, когда предводитель торжественно и важно встал перед ней, горделиво вскинул голову и начал. Он обвинял её в колдовстве и ереси, в распространении ложной веры, в клевете, в кражах, убийствах. Пока он говорил его сподручные всё теснее окружали её, пока наконец не схватили её, удивившись, что ведьма состояла из плоти и крови, как и все остальные женщины, которым их приходилось трогать, как все остальные люди. Они связали её. Крепко. И вошли во вкус. Они начали бить посуду, топтать сухоцветы и морщить носы, принюхиваясь к настоям. Они считали себя победителями, но она видела в них невежд и простаков. Они праздновали свою победу, ещё не победив взаправду. Наглумившись вдоволь, они вывели её из дома, под ливень, к грязи. Они пинали её, заставляли ползти, подниматься и падать, ползти и снова вставать, пока они не достигли того самого ясеня, с тем самым суком, на котором они вознамерились повесить её. Предводитель предложил ей помолиться, отречься от ереси. Она с иронией подумала, о том как он благороден, снова улыбнулась, плечом смахнула налипшие пряди с лица. – Я не виновна, – они загоготали, и были похожи на мулах в своём мелочном веселье. Её всегда раздражал шум мужских голосов: одним движением подбородка она заставила их всех потерять голоса. Они начали паниковать. Хватались сначала за шеи, потом за мечи – она обездвижила их. – Они сами приходили ко мне, – послышался шорох крыльев: птицы слетались к ясеню. – Они сами просили меня избавить их от страданий, – движением шеи она заставила верёвку, приготовленную для неё, подобно змее, подняться по стволу ясеня к тому самому суку. Она закрепила петлю на своей шее и взобралась на ведро, принесённое специально для неё услужливыми мужчинами. – И теперь они свободны, – она обвела взглядом птиц, облепивших ясень так, что казались его кроной, поющей и живой. Она сбросила все чары, наложенные на них, и попросила помощи: ей было любопытно, кто из них осмелится подойти к ней. Он осмелился: совсем ещё мальчишка. – Твоя мать не вынесла горя. Она просила передать, что ей жаль, но она сделала свой выбор. Твой черёд, – ведьма посмотрела вдаль. Мальчишка дрогнул, отшатнулся: одна из птиц села ведьме на плечо. Мальчишка побледнел. Ведьма спрыгнула с ведра, птицы вспорхнули ввысь.