Глава 25. Винокурня "Рассвет"
23 декабря 2025 г., 18:16
Бой, яростный и хаотичный, начал склоняться в пользу странного альянса. Дилюк и Рафаэль, действуя как невероятно слаженная, хоть и не признающая этого, команда, справились с двумя Пиро агентами, их движения дополняли друг друга: грубая сила Рафа и точные, смертоносные выпады Дилюка. Донателло и Микеланджело, прикрывая Люмин и Паймон, нейтрализовали третьего, используя комбинацию техники и импровизации. Четвёртый агент, увидев, как его товарищи пали, а Леон Бонарт, их неофициальный вожак, повержен, отступил в тень, его маска скрывала ярость.
— Синьора не простит вам вмешательства. Песнь о вашей кончине будет настолько ужасной, что жителями Мондштадта долго будут сниться кошмары!
Паймон, уперев кулачки в бока, бросила ему вслед:
— Для проигравшего ты слишком много разговариваешь, трус.
Дилюк, вытирая клинок о плащ поверженного агента, окинул взглядом зал.
— Повезло, — произнёс он сухо. — Слишком повезло. Отдали Лиру почти без боя, как только их лидер пал. Как будто она была лишь приманкой.
Лео, подбирая обломки своих катан, мрачно кивнул. Он чувствовал то же — эта «победа» отдавала послевкусием ловушки.
— Они отступили организованно и сохранили силы. Это не конец.
Они подошли к пьедесталу, на котором покоилась Лира. Донателло дал знак всем отойти на несколько шагов назад — похитители могли оставить напоследок какой-нибудь сюрприз для них. Под настороженные взгляды товарищей, Донни осторожно поддел подобраным копьём Лиру и медленно начал ее поднимать. Инструмент слез с пьедестала, Донателло зажмурил глаза… но ничего не произошло. Лишь когда Лира оказалась в руках Дилюка и тот обернул ее своим плащом, все выдохнули с облегчением.
— Как-то всё просто, не находите? — спросил Раф. — Ушли, даже не попытавшись забрать лиру. Подозрительно, не правда ли?
— Тогда я бы предпочел поскорее убраться отсюда, — предложил Дилюк. — Пока сюда не явились истинные хозяева этой норы.
— Не хочу вас огорчать, но… Выход заперт, — заметил Микеланджело.
Донателло подошёл к решетке, внимательно ее изучая:
— Уверен, что эту дверь делали не только для того, чтобы кого-то здесь запереть. — сказал он в пространство. — Если поразмыслить…
Он не заметил, как Паймон просочилась через решетку. Та подлетела к рычагу и нажала — решетка медленно, но с лязгом поползла вверх.
— Чтоб вы без меня делали! — важно заявила Паймон, выпятив грудь.
Обратный путь по мрачным коридорам давался тяжело. Адреналин спадал, давая о себе знать усталостью, свежими синяками и ноющей болью от ран. Микеланджело прихрамывал, но отказывался от помощи. Люмин шла молча, её взгляд был прикован к спине Лео, который нёс на себе груз сломанного оружия и ответственности. Паймон время от времени поглядывала на Лиру, потом вперёд, словно ожидала кого-то увидеть за поворотом. Они вышли к тому месту, где оставили пленных стражников, но там их не было — на полу валялись лишь обрывки перерезанных веревок.
— Дождались, пока мы уйдем, и смылись, — отметил Дилюк. — Неудивительно, что они так легко сдались, позволив увести Шуберта.
— Ну, доберусь я до него, такую трепку устрою, — пригрозил Раф.
— Надеюсь, до этого не дойдет, — ответил юноша. — Куда бы он не подался, я не завидую его судьбе.
Они вышли в небольшой грот, служивший предвыходом на поверхность, когда впереди послышались голоса. Все насторожились. Картину, которую они увидели за поворотом, выглядела следующим образом: Шуберт Лоуренс, грязный и растрёпанный, стоял, тыча пальцем в… Эолу. Капитан Ордо Фавониус стояла неподвижно, скрестив руки, её лицо было непроницаемой маской, но в глазах бушевала буря из гнева, стыда и леденящего разочарования.
— …осмелилась! Следовать за мной, как за каким-то вором! Я — твоя кровь! Ты обязана мне почтением, а не этим… сыском! — захлёбывался Шуберт.
Увидев выходящую из темноты группу, Шуберт сначала остолбенел, а затем его лицо исказилось новой волной истеричной ярости.
— Они! Вот они! Похитители, убийцы! Они напали на меня, пытались украсть собственность наших благородных союзников! Эола, прикажи их арестовать! Немедленно!
Усталость Рафа при виде этого трусливого предателя как рукой сняло. Он сорвался с места как пружина.
— Ты…! Я тебе сейчас устрою арест! — его рык эхом отозвался в гроте.
Рафаэль ринулся вперёд, сай блеснул уже в его руке. Намерение было ясно как день: заткнуть эту гнилую пасть раз и навсегда.
Но прежде чем Эола успела выхватить меч и защитить дядю, стальная хватка Леонардо сомкнулась на запястье Рафа. Он попытался вырваться, но Лео встал между братом и Шубертом, его лицо было жёстким, но голос — ровным и неоспоримым.
— Раф стой! Хватит, он того не стоит…
Но тот продолжал пытаться вырваться, его дыхание было тяжёлым:
— Он и навоза конского не стоит! Этот мерзавец запер нас там подыхать!
— Я знаю, кто он, и он будет отвечать, — тихо, но с непререкаемым авторитетом сказал Лео. — Но это решать не нам… Посмотри на него!
Раф посмотрел на Шуберта. Его «благородное» достоинство рассыпалось в прах перед всеми. Он был унижен, разоблачён и теперь ещё и пойман своей же племянницей. Смерть от сай Рафа была бы для него слишком быстрой и простой карой. Лео был прав. То, что ждало Шуберта теперь — публичное разоблачение, суд, презрение племянницы и всего города… Жить с этим позором — вот что было хуже.
Раф тяжело дышал, но перестал вырываться, посмотрел на каменное лицо Эолы, и в его взгляде погасла часть ярости, сменившись брезгливым презрением. Он раздражённо сунул саи за пояс, бросив на мужчину гневный взгляд, но не двинулся дальше. Раф всё понял. Эола тоже убрала руку от рукояти массивного двуручного меча, что возник у неё за спиной.
Дилюк, тем временем, шагнул вперёд, его взгляд перешёл с бледного Шуберта на Эолу.
— Капитан, мы не ждали визита рыцарей. Что привело тебя в эти… катакомбы?
Эола наконец отвела взгляд от дяди и посмотрела на Дилюка, а затем обвела взглядом всю его странную компанию: грязных, потрёпанных, но целых черепах, Люмин с завёрнутой Лирой, Паймон. В её глазах не было удивления, только усталая ясность.
— Я следила за ним, — она кивнула на Шуберта. — С тех пор как заметила его связи с подозрительными личностями. Я предполагала, что он может быть замешан. Пошла по его следу, пришла сюда, нашла его, а остальное, — её взгляд скользнул по Лире в руках Люмин. — я вижу сама.
— Значит, тебе понятно, что мы закончили здесь. Лира у нас, а с ней и улика.
Эола не стала выпрашивать подробности, это можно было отложить на потом:
— Объяснения будут позже. Сейчас нужно в город и доложить Джинн…
— В город? — Дилюк покачал головой. — Сейчас? После того как мы только что перебили отряд Фатуи, забрали у них артефакт, а по всему региону наверняка уже скачут их курьеры с вестью о «нападении банды чужаков на их законную исследовательскую миссию»?
— Не поняла, — подала голос Паймон. — Разве мы не собирались вернуть Лиру Венти?
Дилюк обвел взглядом всех:
— Возвращение в город сейчас — плохая идея. Фатуи в бешенстве, а в городе суматоха из-за пропажи Лиры. Появление вас всех вместе, с артефактом и… этим, — он кивнул на Шуберта, — Вызовет ненужные вопросы и даст Фатуи идеальный повод для открытого вмешательства. Вряд ли у магистра хватит аргументов, чтобы всё уладить. Это только даст им повод для политического скандала.
— А этот хлыщь? — бросил Раф. — Мы взяли с поличным!
— Фатуи вряд ли будут его покрывать. Скорее наоборот — просто будут отрицать и делать вид, что его не знают. Уверен даже, что они, опираясь на его репутацию, свалят всё на него, как на главного козла отпущения.
— Что ты предлагаешь? — спросила Эола, всё ещё не сводя глаз с дяди, который теперь съёжился под её взглядом.
Ответ оказался очевиден.
— Мы идём на Винокурню «Рассвет». Там есть где укрыться, привести себя в порядок и… обсудить, что делать с этой, — он кивнул на Лиру, — и с этим, — его взгляд скользнул по Шуберту. — Подальше от глаз рыцарей и ушей Фатуи.
Эола на мгновение задумалась. Она нарушила приказ, покинув город, чтобы выследить дядю. Возвращаться с ним как с пленником и толпой подозрительных незнакомцев, один из которых явно ранен, действительно было чревато. Предложение Дилюка, хоть и исходило от человека, которому она не полностью доверяла, было тактически верным.
Леонардо, всё ещё сжимая плечо Рафа, после секунды раздумий кивнул. Это был разумный, хоть и рискованный ход. У них просто не было лучшего варианта.
— Хорошо, — коротко согласилась она. — Но это временно. И Джинн должна быть в курсе.
— Обещаю, что ты первой сможешь ей всё рассказать, как только всё уляжется, — сухо пообещал Дилюк. — А теперь, если все закончили выяснять отношения… предлагаю двигаться.
***
Предрассветный воздух был пронизывающе холоден, но он казался глотком свободы после спёртой атмосферы шахт. Вместо того, чтобы поворачивать к огням Мондштадта, Дилюк уверенно повёл группу по едва заметной тропе, ведущей через холмы к тёмному силуэту своего поместья. Шуберт, которого Эола вела крепко держа за локоть, не унимался. Его страх постепенно сменялся обидой и попытками вернуть хоть каплю утраченного достоинства. — …и вести себя подобным образом с главой семьи! Я всё расскажу, ты понимаешь? Всё! Как ты потворствовала этим… этим тварям! Тебе место не в Ордо Фавониус, не в клане, а на исправительных работах за измену крови! Эола молчала, её челюсть была сжата. Каждое слово било по больному, но долг был сильнее. Дилюк, шедший впереди, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Рафаэль, у вас в вашем… арсенале найдётся что-нибудь, чтобы заткнуть этот источник ненужного шума? На время. Рафаэль, шагавший сзади, ухмыльнулся под маской. Он без лишних слов оторвал от своего поношенного плаща длинный, прочный клочок ткани, который и так висел на волоске. — Думаю, найдётся сувенир. Он догнал Шуберта, и прежде чем тот успел вскрикнуть, ловко и туго завязал импровизированный кляп у него во рту. — Вот. Тише едешь — дальше будешь, а то ещё ненароком провалишься куда, язык откусишь. Шуберт замычал, его глаза полыхали бешенством, но звуки теперь были приглушёнными. Эола на мгновение задержала взгляд на Рафе, но ничего не сказала. Возможно, в её усталом взгляде даже мелькнуло что-то похожее на благодарность. Она ускорила шаг, поравнявшись с Леонардо, который шёл чуть в стороне, его взгляд скользил по горизонту, анализируя обстановку. — Вы, — начала она тихо, но чётко. — Вы не просто наёмники Дилюка. И не простые путешественники. Вы те самые, о ком докладывала Действующая Магистр? Те, что помогали ей в долине? Леонардо повернул к ней голову. Его синяя маска скрывала часть лица, но в глазах читалась усталая честность. — Да, это были мы. — Почему? — спросила Эола прямо. Её голос был лишён прежней жёсткой подозрительности, в нём звучало профессиональное любопытство и усталость. — Что заставляет существ из иного мира, попавших сюда по воле случая, рисковать жизнями за город, который им ничего не должен? Дилюк мог что-то пообещать, но в его тоне я не слышала щедрых посулов. Лео ненадолго задумался, его шаги мерно отбивали ритм по тропе. — Несколько причин, — ответил он наконец. — Во-первых, то, что угрожает Мондштадту, угрожает и нам. Бездна, эти Фатуи… они не разбирают, местные вы или нет. Во-вторых, город, вернее, его люди, уже помогли нам. Вы дали убежище нашему раненому брату и оказали помощь. Мы… считаем долгом ответить на доверие и доброту. Даже если они были вынужденными. — Он сделал паузу. — И ещё… мы косвенно стали причиной дополнительных хлопот для вас — это тоже нужно исправлять. Есть вещи, которые просто… правильные. Защищать тех, кто не может защитить себя, останавливать тех, кто сеет хаос. Это не про долг перед городом. Это просто… принципы. Эола слушала, её лицо оставалось непроницаемым, но напряжение в плечах немного спало. — Звучит довольно необычно. — она бросила взгляд за спину, где ковылял её связанный дядя. — Не каждый следует долгу, когда он становится… неудобным. Тропа, петлявшая между виноградников, вела к строгому, но изящному каменному зданию на возвышенности — поместью Дилюка, известному больше как Винокурня «Рассвет». Серая предрассветная мгла делала его очертания угрюмыми и неприступными. Рафаэль, шагая позади Дилюка, не сводил с него оценивающего взгляда. Он видел не просто богатого аристократа, а хищника, привыкшего действовать в одиночку. — Никакой свиты, никаких слуг на подхвате, — наконец не выдержал Раф, его голос прозвучал громче, чем нужно в тишине утра. — Ты всегда так в одиночку шныряешь? Полагаешься только на себя? Дилюк не обернулся, продолжая идти ровным, уверенным шагом: — Опыт научил, что собственная тень — самый надёжный союзник. Она никогда не предаст и не отступит по чужой прихоти. Он взглянул на него: — А твой подход… прямолинейный, грубый, но лишённый лицемерия. Когда ты видишь цель, ты не тратишь время на изящные манёвры. Это… эффективно в своём роде. Раф фыркнул, но в этом звуке сквозь привычную браваду пробивалось нечто, похожее на уважение. — Ну, когда тебя вырастили по принципу «бей первым, а вопросы задавай кулаками»… Доверять приходится только своим, да и то не всегда. Но да, если враг перед тобой — нечего с ним церемониться. — Простота — недооценённая добродетель в мире, где все любят плести интриги, — отозвался Дилюк, и в его ровном голосе впервые зазвучал отголосок чего-то, что могло быть горькой иронией или усталым согласием. Он бросил взгляд на Рафа, и в этом взгляде не было ни дружбы, ни тепла. Но было признание. Признание в том, что в этой безумной затее они, возможно, на одной стороне. И это было больше, чем Дилюк готов был дать кому бы то ни было за долгое время. Паймон, паря рядом с Люмин, тыкала её пальчиком в плечо и шептала, широко раскрыв глаза: — Смотри-ка! Они же… они же почти разговаривают! Я думала, они сейчас начнут меряться колкостью! Люмин с лёгкой улыбкой наблюдала за неожиданным диалогом. Её взгляд поймал Микеланджело, который шёл рядом, переминаясь на больной ноге. Тот поймал её взгляд, подмигнул и наклонился к ним, понизив голос до скандального шёпота: — Видали? Это называется «броманс на почве мрачного брутализма». Оба такие угрюмые, оба любят решать вопросы силой, оба считают, что все вокруг идиоты. Они сейчас как два громадных, колючих ёжика — вроде и похожи, и друг друга чувствуют, но ещё не решили, то ли подраться, то ли вместе тусоваться. Классика! Леонардо, шедший впереди, услышал реплику Майка и слегка покачал головой, но в уголках его глаз, скрытых маской, дрогнула тень улыбки. Если Раф нашёл точку соприкосновения с этим сложным, недоверчивым человеком, это могло только помочь. Слаженность команды, пусть и такой странной, была критически важна. Донателло, погружённый в мысли бормотал: — Интересно… формирование невербального альянса на основе схожего поведения и взаимного признания компетенции в смежных областях. Коэффициент надёжности такого тактического союза в краткосрочной перспективе возрастает, хотя долгосрочные перспективы остаются под вопросом из-за фундаментальных различий в мотивации и… — Донни, брось, — перебил его Майки, хлопнув брата по спине. — Они просто поняли, что оба крутые парни, которые не любят лишней болтовни и плохих мужиков. Всё гениальное — просто! — Если упрощение до «крутой/не крутой» помогает тебе структурировать социальные взаимодействия, то да, — вздохнул Донни. — Всё «просто». В сером свете наступающего утра бесконечные, идеально ровные ряды лоз уходили вдаль по склонам холмов, теряясь в тумане. Воздух пах влажной землёй, древесиной шпалер и обещанием тишины. Микеланджело, приставив ладонь ко лбу, свистнул. — Вау! Да тут целое море… ну, виногрядья! И всё твоё? Чувак, ты не просто владелец таверны, ты… винно-граф! Дилюк, снимая перчатку у тяжёлой дубовой двери главного дома, лишь слегка повернул голову. — Это бизнес. И гарантия определённой… независимости. — в его голосе не было ни гордости, ни скромности. Рафаэль, осматривая массивные каменные стены, высокие окна и общую атмосферу уединённой, но очевидно неприступной крепости, не удержался от очередного комментария. Он ткнул большим пальцем в сторону обширных владений. — Понятно теперь, откуда у тебя и время, и средства на всю эту… подпольную деятельность. Не таверной единой. Сидишь тут в своём замке, копишь ресурсы, потом наряжаешься в тёмное и идёшь вершить правосудие по ночам. Классика. Прямо как у одного богатого парня с летучими мышами у нас… — он фыркнул, явно имея в виду Бэтмена. Дилюк на секунду замер, его брови чуть приподнялись. Данное описание ничего ему не говорило, но тон и контекст были ясны как день. Он медленно повернулся к Рафу, и в его красных глазах мелькнула искорка того самого, сухого, почти невидимого юмора. — Если под «наряжаться в тёмное» вы подразумеваете адекватную экипировку для ночного патрулирования и нейтрализации угроз, а под «вершить правосудие» — устранение проблем, до которых у перегруженных бюрократией организаций не доходят руки… то, возможно, вы не так далеки от истины. Хотя, — он сделал паузу, — я предпочитаю думать об этом как о контроле качества. Город — мой главный рынок сбыта. Неразумно позволять ему разрушаться. Он говорил с невозмутимой серьёзностью, но в подтексте явно звучала ирония — и по отношению к себе, и по отношению к выводам Рафа. Это был его способ признать правоту, не теряя лица. Леонардо, наблюдая за этим обменом, внутренне отметил, что Дилюк и Раф, кажется, нашли общий язык на почве циничного прагматизма и нелюбви к излишним разговорам. Это было неожиданно, но потенциально полезно. Люмин, которая вошла следом, окинула дом оценивающим взглядом. — Здесь действительно безопаснее. Фатуи не станут открыто нападать на частное владение одного из самых влиятельных людей Мондштадта без неопровержимых доказательств и санкции из Снежной. У нас есть передышка. — она посмотрела на чехол с Лирой. — Но ненадолго. Мы должны решить, как использовать её, и действовать до того, как Ужас Бури снова нападёт на город или Фатуи оправятся. Все притихли, понимая серьёзность момента. Эола, всё ещё крепко державшая своего дядю, кивнула. — В подвале есть отдельная комната. Можешь разместить его там, до тех пор, пока за ним не прибудут рыцари, — сказал Дилюк, уловив мысль Эолы. Та бросила тяжёлый взгляд на Шуберта, который под кляпом бубнил что-то неразборчивое, и поволокла его вдоль стены к служебному входу. — Я отошлю весть магистру, что мы справились, а пока… — Дилюк осмотрел своих. — Нам всем было бы неплохо отдохнуть. Леонардо видел это. Он сам чувствовал, как веки наливаются свинцом, а мышцы ноют от перенапряжения. Усталость, копившаяся за бесконечные часы погонь, драк и напряжения, вырвалась на поверхность. Люмин уже не могла скрыть зевоту, прикрывая рот ладонью. Паймон тоже поддержала ее сладким зевком. Рафаэль прислонился к стене, перестав пытаться выглядеть собранным. Они были на пределе. Даже ниндзя-мутанты нуждались в передышке. — Согласен, — сказал Лео твёрдо, но без обычной командирской резкости. — Нужно отдохнуть хотя бы несколько часов. Донателло с облегчением кивнул, протирая переносицу. Микеланджело уже почти дремал буквально стоя. Дилюк, наблюдавший за этим, что-то тихо сказал появившейся из тени горничной. Та сперва удивилась внезапным гостям, но после короткого объяснения хозяина дома, кивнула и удалилась. — В восточном крыле подготовят комнаты. Простые, но с кроватями, и еду принесут, — коротко сообщил Дилюк, возвращаясь. В его голосе не было гостеприимства, лишь холодная практичность. Но в данной ситуации это было именно то, что нужно. Один за другим, поддерживая друг друга, они потянулись в указанное крыло. Даже Раф не стал спорить. В воздухе витало невысказанное согласие: битва была отложена, но не отменена. А пока что главным врагом была собственная измождённость, и её нужно было победить сном и едой. В поместье «Рассвет» воцарилась непривычная, тяжёлая тишина, нарушаемая лишь шагами слуг и далёким криком утренней птицы.***
Воздух в логове был тяжёлым, наполненным запахом дождя, палого камня и древней печали. Разрушенные арки и почерневшие от времени колонны уходили в сумрак высокого свода. Здесь, среди обломков былого величия, царил не хаос, а строгий, холодный порядок Бездны. На каменном возвышении стоял Принц Бездны, Итэр. Его фигура казалась неотъемлемой частью теней. Перед ним, склонив голову, стоял маг Бездны в рваных, колышущихся одеяниях, из-под капюшона которого струился мутный свет. — Город устоял, — доложил маг, его голос был похож на шелест сухих листьев. — Атака дракона и сопутствующих сил была отражена. Потери незначительны для защитников. Итэр не проявил ни гнева, ни разочарования. Он слегка повернул голову, его золотистые глаза, холодные и проницательные, изучали мага. — Что помешало? Ярость Двалина должна была сеять панику, а воины бездны — пожинать плоды. — Появился… фактор, — маг немного замедлил речь. — Чужемирец, но с силой, что резонирует с элементами этого мира. Он вступил в прямой конфликт с Ужасом Бури. Его вмешательство изменило расстановку сил в ключевой момент. На лице Итэра, обычно непроницаемом, промелькнула тень живого интереса. — Чужемирец… — повторил он, как бы пробуя слово на вкус. — Не из Тейвата? Интересно. И он противостоял дракону? Лично? — Так точно. Его методы… необычны. Эффективны. — маг сделал паузу, собираясь с мыслями. — Ордо Фавониус мобилизовалось вокруг него как символа сопротивления. — А Барбатос? — спросил Итэр, переходя к главному. — Ветер в ту ночь пел по-иному… Смятённо. Старое эхо проснулось. Он вернулся? Маг кивнул, и его капюшон колыхнулся. — Да, Ваше Высочество. Присутствие Анемо Архонта ощущается. Он… скрывается. Не проявляет себя открыто. Но его следы в энергии ветра, в самой панике города — они есть. Он здесь. Итэр медленно подошёл к краю возвышения, глядя в развалины, где клубился туман. — Барбатос прячется. А на сцене появляется новая, неизвестная сила… Он замолчал, его мысли были ясны как лед. — Это меняет всё. Наш план с драконом был молотом, но, кажется, наковальня оказалась твёрже, чем мы предполагали, и появилась… интересная переменная. В этот момент донёсся протяжный, полный боли и ярости рёв. Из разрыва в тучах, тяжело дыша, в логово влетела исполинская тень. Ужас Бури, Двалин. Его чешуя была покрыта свежими царапинами и следами магических ожогов. Одно из крыльев неестественно подрагивало. Он рухнул на каменную площадку в центре зала, сбив с ног нескольких приблизившихся хиличурлов, и испустил низкий, глухой стон, больше похожий на рычание раненого зверя, чем на грозный рёв дракона. Итэр наблюдал за его возвращением. Ни тени сострадания, ни торжества. Только анализ. — Посмотрите, — тихо произнёс он, обращаясь к магу. — Орудие дало трещину. Ярость слепа, и её можно обратить против самой ярости. Чужемирец сделал это. Он снова посмотрел на измождённого дракона. — И Барбатос, прячась, позволяет этому происходить… или ждёт своего момента. Нам нужно пересчитать все фигуры на доске. И понять, кто этот новый игрок… прежде чем он поймёт, в какую игру ввязался. Рёв Двалина постепенно стих, сменившись тяжёлым, хриплым дыханием. В логове воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь скрежетом камня под телом дракона и тихим шепотом магов Бездны, начинавших новый круг расчётов. План требовал корректировок. А на горизонте сгущались не только тучи Ужаса Бури, но и тени новых, непредсказуемых сил.***
Тишина в подвале была абсолютной, словно сама каменная кладка впитывала звуки и надежды. Скудный свет факела в железном держателе отбрасывал прыгающие тени на лицо Шуберта Лоуренса. Он сидел на единственном стуле, его руки были связаны за спиной, но поза выражала не столько отчаяние, сколько сжавшуюся, окаменевшую обиду. Скрип двери заставил его вздрогнуть. В проёме возникла высокая, подтянутая фигура в синем. Не тот вспыльчивый красный, что внушал животный страх, а другой — тот, что командовал тишиной. Леонардо вошёл, держа в руке лампу, которую он снял у входа, закрыл дверь и остался стоять. Его маска скрывала лицо, но направленный на Шуберта взгляд был весомым и неотвратимым. — Чего тебе? — выдохнул Шуберт, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Пришел полюбоваться страданием? Леонардо поставил лампу на пустую бочку и сел напротив на ящик. Он не выглядел грозным — только уставшим и задумчивым. — Вы ведь сами несли страдания, господин Лоуренс. Это кара, я полагаю. — Тогда что ты здесь забыл? Пришёл добить? Твой брат-дикарь наконец решил, что я не стою его грязных рук? Или твоя «справедливость» требует ещё и допросов? Лео спокойно сцепил пальцы, не сводя глаз с пленника: — Я пришел поговорить. Мне не нужны от тебя признания или информация. Мне интересно другое. Почему ты так обращаешься с капитаном Эолой? Она твоя кровь. Твоя семья. Шуберт фыркнул, но в его фырканье слышалось что-то болезненное. — Семья? Она отреклась от семьи! Она надела мундир тех, кто столетиями топтал нас в грязь! Она предательница, выбросившая тысячелетнюю честь Лоуренсов ради дешёвой славы у узурпаторов! Что ты, пришелец из ниоткуда, можешь понять в долге крови, в тяжести наследия? Леонардо слушал, не двигаясь. Когда Шуберт замолчал, задыхаясь от собственного пафоса, Лео мягко кивнул. — Допустим, но она защищает людей. Всех людей. Не только тех, чьи имена высечены на старых гербах. — Защищает? — Шуберт язвительно рассмеялся. — Она защищает систему, которая вычеркнула нас из истории! Она охраняет покой тех, кто радовался нашему падению! Ты, со своим примитивным, чужеземным умом, не можешь постичь глубину этого предательства. Ты даже читать наши летописи не умеешь! Леонардо не стал спорить об умении читать. Он смотрел на Шуберта, и в его глазах не было гнева, только сожаление и усталая ясность. — Ты прав. Я не знаю всех твоих летописей, не знаю всех обид, всех счётов. Но я знаю разницу между славой прошлого и честью в настоящем. И я видел, как слепая привязанность к первому стирает второе. — он наклонился вперёд. — Ты цепляешься за прошлое, как утопающий за обломок корабля, который уже давно пошёл ко дну. Ты готов ради былого величия топить всех вокруг, включая единственную живую, достойную часть своей семьи. Объясни мне, где здесь истинное величие? В том, чтобы цепляться за мёртвые титулы, или в том, чтобы своими действиями заслуживать уважение живых? Шуберт попытался выпрямиться, но верёвки не давали. — Ты смеешь… — Я смею видеть правду, — перебил его Лео, и его голос зазвучал твёрже. — Ты называешь Эолу предательницей, но кто предал кого? Она выбрала служить людям, а не мёртвой идее. Ты выбрал служить своим обидам и тем, кто этими обидами манипулирует. Она строит, пусть и в рамках неидеальной системы, а ты только разрушаешь. И что самое страшное — ты пытаешься разрушить в ней то, что лучше тебя самого. Её честь, долг, силу. Лео встал, беря лампу. Он смотрел на Шуберта сверху вниз, и в этот момент это был не ниндзя, а судья, выносящий приговор не по законам, а по совести. — Я не знаю историю всех кланов Мондштадта. Но я знаю историю одного человека, который променял будущее на горсть пыли из прошлого. И это самая печальная история из всех, что я слышал сегодня. Он развернулся и направился к двери. — Подумай об этом, пока ждёшь. Если ты ещё способен думать о чём-то, кроме собственной ущемлённой гордыни. Шуберт Лоуренс, оставшись с жгущим стыдом и яростью, почувствовал, как последние клочки его иллюзорного превосходства ускользают. И это вызвало в нём не отчаяние, а новую, отчаянную агрессию. Он не мог ударить, но мог попытаться ранить словами. — Постой-ка, герой. Ты так проникновенно говорил о долге и чести… но позволь спросить. Чем ты лучше меня? Ты, чудовище в маске, пришедшее из ниоткуда? Ты так же пытаешься выслужиться перед этим городом, купить его доверие, как и она, моя «благородная» племянница. Разница лишь в том, что у неё есть мундир, чтобы прикрыть свою измену, а у тебя — только эта… зелёная шкура и панцирь. Леонардо замедлил шаг, но не обернулся. — Или ты думаешь, они примут тебя? — продолжал Шуберт, его голос стал сладковато-шипящим. — Куда вы денетесь, когда кончится эта драконья история? Вас будут бояться. Ненавидеть или использовать, пока вы полезны, а потом избавятся. Как от опасных зверей. Ты уже чувствуешь это, да? Этот холодок недоверия в взглядах даже тех, кого ты защищаешь. А Бонарт? Леонардо медленно выдохнул. Его голос, когда он заговорил, был низким и ровным: — А он здесь причём? — «Волчий Коготь». Он только жаждал твоей смерти, буквально грезил местью за то, что ты с ним сделал. А теперь он мёртв, да? Ты убил его. Сломал ему шею или вогнал сталь в сердце? Как ощущается первая человеческая кровь на руках, герой? Или… не первая? Картина всплыла перед внутренним взором Лео: хруст кости, багровый свет гаснущего Глаза Порчи, пустой взгляд Бонарта. Да, это он нанёс последний удар. Необходимый. Защищая Люмин, защищая всех. Но необходимый ли? — Бонарт — не первая жизнь, которую мне пришлось отнять, — голос Леонардо прозвучал ровно, почти монотонно, но в этой ровности была стальная тяжесть. — И мысль об этом мне отвратительна. Каждый раз. Но я не оправдываю себя «высокой целью», а принимаю это как часть выбора, который сделал. И я сделал это не из-за мести или ради удовольствия, а потому что мне есть, кого защищать: моих братьев, мою семью, моих друзей… жителей города, которые просто хотят спокойно жить. — Семья? — Шуберт язвительно рассмеялся. — Какая трогательная сказка. А та девочка-скиталица и её летающая карманная подруга? Они твоя семья? А эти горожане? Они тоже твоя «семья»? Ты будешь убивать и за них? И как ты думаешь, они скажут тебе «спасибо», когда увидят, на что ты способен? Или отвернутся в ужасе, как отчуждается от Эолы весь город, едва заслышав наше имя? Очнись, мальчишка, вы живёте в мире, который не изменить. Леонардо слушал, и постепенно напряжение в его теле ушло. Его плечи опустились не от усталости, а от… понимания. — Ты ошибся — я не ищу их принятия. Я видел слишком много грязи, крови и предательства, чтобы верить… Но я видел и другое. Видел, как брат жертвует собой за брата, как чужие люди протягивают руку помощи, когда не обязаны, как они несут свой крест, даже когда весь мир против них. Почему ты этого не можешь увидеть в своей племяннице, которой мог бы гордиться? — Что ты можешь знать о ней?! — выкрикнул Шуберт, и в этот раз в его крике была не только злоба, но и какая-то дикая, искажённая боль. — Что ты знаешь о нашей семье, о нашей истории? Ничего! Лео сделал шаг ближе, и теперь его тихий голос звучал в каменном подвале с железной чёткостью: — Совершенно верно. Я ничего не знаю, не знаю её историю. Я просто пытаюсь достучаться до тебя не как к Лоуренсу, а как к человеку, у которого ещё есть шанс… не потерять всё. — Шанс? — Шуберт фыркнул, но в его глазах мелькнула тень сомнения, быстро задавленная привычным цинизмом. — Ты, с твоей силой, с твоими странными навыками… Ты мог бы выбрать сторону, где тебе предложили бы власть, богатство, уважение! А вместо этого ты стоишь здесь, в подвале, и читаешь мораль проигравшему, как наивный мальчишка, верящий в рыцарские сказки. Ты никогда не поймёшь, как устроен этот мир и рано или поздно останешься один, с кровью на руках и никому ненужными принципами. Медленно, без слов, Лео покачал головой. Это был не жест разочарования или гнева. Это был жест окончательного, бесповоротного прощания с любой надеждой. — Может быть. Но я попытался… не просто что-то понять. Он не увидел того проблеска, на который, возможно, подсознательно надеялся. Увидел только сломленного, озлобленного человека, слишком глубоко увязшего в собственной яме. — Убирайся, — тихо произнес Шуберт. — Избавь меня от своих нотаций… Он вышел из погреба, и холодный утренний воздух ударил ему в лицо, смывая спёртую атмосферу подземелья. Леонардо сделал несколько шагов в сторону двора, но вдруг замер. В тени арочного прохода, прислонившись к стене, стояла Эола. Она смотрела не на него, а куда-то вдаль, но напряжение в её позе и чуть опущенные плечи говорили о том, что она слышала всё. Или, по крайней мере, последнюю часть. Она медленно повернула голову. Её лицо в предрассветных сумерках казалось высеченным из бледного мрамора, но в глазах, обычно таких твёрдых, плавала сложная смесь усталости, стыда и… смутного любопытства. — Разговор окончен? — её голос прозвучал ровно. Лео слегка вздрогнул, но не от страха, а от неожиданности. Он мгновенно оценил ситуацию: она слышала. Всё или часть — неважно. — Да, — просто ответил он. — Зачем? — спросила она тихо, её голос был хрипловатым от недосыпа и сдерживаемых эмоций. — Зачем ты к нему ходил? Никакого «вы», никаких титулов. Просто холодный, прямой вопрос. Леонардо замер на мгновение, затем медленно выпрямился. Лгать или уклоняться не имело смысла. Леонардо встретил её взгляд. Он не стал оправдываться или смягчать слова. — Мне хотелось понять, — сказал он честно. — Почему человек, у которого есть семья, кровная связь, выбирает предать не только город, но и ту, кто, судя по всему, пытается держаться за честь их общего имени. Это казалось нелогичным. Я пытался найти логику или… хоть каплю чего-то, что не было бы чистым эгоизмом. Эола медленно выпрямилась. Её губы сжались в тонкую, жёсткую линию. — Тебя это не касается. Вы с твоими друзьями сделали сегодня достаточно для чужаков. Не лезь не в своё дело. — Знаю, — согласился Лео, глядя прямо на неё. — И я не пытался его судить или «исправить». Просто… я подумал, что если дать ему возможность выговориться, найти корень всех зол, то можно попытаться как-то понять… — Утруждать себя разговором с тем, кого уже не исправить — это пустая трата сил, — заметила она, но в её тоне не было упрёка. — Возможно, — ответил Лео. — Но иногда нужно попробовать. Даже если шансов нет. Хотя бы для собственного понимания… И чтобы знать, что ты сделал всё, что мог. — Благородный порыв, — произнесла она, и в этих словах не было насмешки, скорее… усталое признание. — Мальчишеский, но… благородный. Ты действительно веришь, что словами можно что-то изменить в таких, как он? — Не всегда, — честно ответил Лео. — Но молчание хуже. Иногда нужно дать человеку последний шанс услышать правду, даже если он её отвергнет. Хотя бы для собственной ясности. Эола снова замолчала, обдумывая его слова. В её строгом, красивом лице промелькнула тень чего-то сложного — признательности? Нет, не так открыто. Скорее, переоценки. — Моё возмездие, — произнесла она вдруг тихо, и её голос приобрёл тот самый, стальной, неумолимый оттенок, который знали все в Ордо Фавониус, — никогда не бывает поспешным. Оно ждёт. Оно вычисляет. И когда приходит… оно не оставляет камня на камне от тех, кто предал доверие города. Даже если эти камни сложены из родной крови. Она сказала это не ему, а скорее в пространство, как клятву или напоминание самой себе. Лео не понял всех нюансов, всех личных демонов, стоящих за этими словами, но уловил их абсолютную, леденящую серьёзность. Он кивнул, уважая её позицию, даже не до конца понимая её. — Я верю, что так и будет, — просто сказал он. Эола, не сказав больше ни слова, развернулась и ушла, а Леонардо остался стоять один. Он вздохнул, чувствуя тяжесть не только физической усталости, но и этого странного, тяжёлого разговора. А высоко тем временем, на балконе, прислонившись к резным перилам, стоял Венти. Он слышал всё — и тихий диалог в погребе, и сдержанный разговор у выхода из него. В его глазах, обычно таких легкомысленных, играли отблески лампы и что-то ещё — понимание, смешанное с печальной мудростью. — Интересно, — прошептал он сам себе, едва слышно. — Пытается понять того, чья судьба его не касается… не для выгоды, не для оправдания. Просто… чтобы понять. И не подозревая, что этими же словами задевает струны другой, куда более гордой и раненой души… Он тихо улыбнулся. «— Маленькие ноты в большой симфонии. Кто знает, какой аккорд они пробудят в конце? Возможно, в этой попытке спасти одного от самого себя, он уже начал исцелять другую… даже не ведая об этом. Вот она — истинная мелодия сердца, чистая, как ветер с гор. Жаль, что её так редко слышат.»***
Кабинет в самом дорогом номере отеля «Гете» был обставлен с холодной, имперской роскошью. За массивным письменным столом из тёмного дерева сидела Синьора. Лунный свет, пробивавшийся сквозь тяжёлые шторы, выхватывал лишь её светлые, идеально уложенные волосы, острые черты лица и ледяные, безразличные глаза. Перед ней, склонив голову, стоял один из её агентов, на мундире которого ещё остались следы сажи и пыли катакомб. — …и артефакт был изъят неизвестной группой, — докладывал агент, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Они действовали слаженно. Среди них были… необычные существа. А также путешественница, та самая, что фигурировала в отчётах о нападении дракона. — Любопытное совпадение… — тихо произнесла Синьора, больше для себя. Её пальцы с идеальным маникюром мягко постукивали по полированной столешнице. — Или закономерность. Ордо Фавониус? — Прямого участия рыцарей не зафиксировано. Но капитан Эола была замечена в районе шахт незадолго до событий. А позже… она ушла вместе с группой похитителей и её дядей, Шубертом Лоуренсом, в сторону поместья Рагнвиндра. Синьора на мгновение закрыла глаза, как бы собирая воедино разрозненные данные. — Значит, Джинн действует чужими руками. Умно. Потерянная путешественница, какие-то мутанты-оборотни… Идеальные отрицаемые активы. — на её губах появилась тонкая, холодная улыбка. — Наша «потеря»… весьма показательна. — Госпожа Синьора? — осторожно спросил агент. — Небесная Лира… Разве она не была ключевой целью? — Целью был не кусок резного дерева со старыми струнами, — отрезала Синьора. — Целью была реакция. Реакция на его исчезновение, которые мы получили. Она откинулась на спинку кресла. — Если за Лирой так активно и рискуя охотятся, значит, кто-то верит, что она ещё может на что-то повлиять. На что? На дракона? Возможно. Но есть и более… старая легенда. Та, что связана с самим духом этих ветров. Факт их отчаянных действий говорит мне, что Барбатос… вернулся. Или, по крайней мере, дал о себе знать. И они, — она кивнула в сторону, где предположительно был штаб Ордо, — пытаются скрыть это, действуя через посредников. Лира была приманкой и рыба клюнула. — Но… сама Лира? Её сила? — не унимался подчинённый. — Пуста, — произнесла Синьора с лёгким презрением. — Как и многое в этом сентиментальном городе. Её истинная сила, если она и была, иссякла века назад. Красивый символ, не более. Отчёт наших исследователей, полученный до… инцидента, был однозначен: значимой магической ёмкости не обнаружено. Пустая скорлупа. Пусть теперь играют с ней. Агент переступил с ноги на ногу. — А что насчёт Шуберта Лоуренса? Он в руках Ордо Фавониус… или этих… существ. Он может дать показания. Скомпрометировать наше присутствие. Нужно его… устранить? Синьора лениво махнула рукой, будто отгоняя надоедливую муху. — Шуберт? Ничтожество. Его показания ничего не стоят. Он — жалкий отголосок клана, который сам Мондштадт давно выбросил на свалку истории. Пусть болтает. Кто ему поверит? Рыцари, которых он презирает? Народ, который ненавидит его имя? — она усмехнулась. — Нет. Он нам больше не нужен. Его роль сыграна. Он привёл нас к Лире, а косвенно — и к более интересным игрокам. Она снова устремила свой ледяной взгляд в пространство, обдумывая что-то. — Гораздо интереснее теперь эта… путешественница. Та, что, по слухам, дралась с Ужасом Бури. И действует она, как вы верно заметили, не одна. За ней тянется целый шлейф странностей: летающий компаньон, мутанты из ниоткуда… тот странный бард, с которым ее видели в таверне. Её пальцы снова забарабанили по столу. — Сместите фокус наблюдения. Наша настоящая цель теперь — она. И те, кто стоит за ней. Выясните всё. Что их связывает с ветром, который наконец-то перестал просто ласкать струны лиры и начал… дуть? Агент кивнул, на лице его отразилось понимание нового приоритета. — Будет исполнено, госпожа Синьора. — Идите. Синьора отвернулась к окну, глядя на спящий в предрассветных сумерках Мондштадт. — Планы имеют свойство меняться. Лира была… инструментом разведки. И она выполнила свою задачу. Мы нашли более живую нить в этой сети. Осталось лишь потянуть за неё и посмотреть, что мы найдем. Агент молча поклонился и вышел, оставив Синьору наедине с её размышлениями и видом города, над которым сгущались тучи куда более сложных интриг, чем простая кража реликвии. Игра только начиналась, и главные фигуры на доске только-только начали двигаться.
