Приключения в Genshin Impact. Том 1.

      Тяжёлая бархатная портьера была задернута, отсекая раннее утро. В камине потрескивали дрова, отбрасывая тёплый, неровный свет на собравшихся в гостиной. Небесная Лира покоилась на низком столе, её изящные, бледные струны казались безжизненными в этом освещении.       Все расселись кто где мог: Микеланджело растянулся на ковре у огня, Донателло сидел рядом, склонившись над своим посохом, но не сканируя, а просто держа его, как якорь. Рафаэль стоял у камина, опираясь на полку, а Дилюк — в своём кресле, похожем на трон, его красные глаза были прикрыты, но поза выдавала напряжённую бдительность. Люмин и Паймон устроились на диване. Венти, появившийся в поместье словно из воздуха ещё до их появления, теперь сидел на подлокотнике кресла, мягко перебирая струны своей обычной лиры, но не играя, а как бы настраиваясь на тишину.       Именно Леонардо, скрестив руки на груди, нарушил молчание. Его взгляд был прикован к артефакту, а голос звучал с непривычной для него долей недоумения: — Что значит… «он пуст»?       Все взгляды устремились к Венти, который непринуждённо развалился в кресле у камина, созерцая Небесную Лиру, лежавшую на низком столе. На его лице играла привычная лёгкая улыбка, но в глазах читалась глубокая, древняя печаль. — Леонардо, Небесная Лира — не просто инструмент. Она — отголосок, эхо песни, которую когда-то играл сам Барбатос, Анемо Архонт, на этих струнах. В них была заключена часть его силы, его воли, мелодия самого ветра, — он мягко коснулся струн своей маленькой лиры, извлекая печальный, чистый звук. — Но песни имеют свойство затихать. Силу можно израсходовать. Последний раз, когда на ней играли так, как задумано… это было очень, очень давно. Века назад. Без подпитки источника её сила… иссякла. Расточилась. Как родник, который пересох.       Микеланджело, слушавший, задумчиво почесал подбородок: — Все ясно — батарейка села. Смотришь, вроде крутая штука, а толку ноль.       Донателло, изучавший Лиру с помощью простого увеличительного стекла, кивнул, не отрывая взгляда. — По сути, да. Носитель энергии, который эту энергию утратил. С виду вроде бы всё цело, контакты на месте, но заряда никакого.       Рафаэль хмыкнул, глядя на Лиру. — И за эту пустышку мы чуть не сложили головы в той каменной ловушке? — он бросил взгляд на Майки. — Эй, а ты её не ронял, пока тебя в церкви почивали? Не сел на неё случайно? — Во-первых, я был без сознания, спасибо за заботу! — возмутился Майк. — А во-вторых, как только я очнулся и увидел эту штуку, тут же начался этот цирк с молниеносной воровкой и мрачной монахиней! Я к ней вообще не прикасался, а после того как её украли у нас прямо из-под носа, я её только издали видел!       Паймон, парившая над столом и с любопытством разглядывавшая Лиру, вдруг нахмурилась и повернулась к Венти: — Погодите, если она пустая… зачем ты тогда вообще хотел её украсть? Собирался играть на ней перед пьянчужками в таверне? Это же как… как показывать пустой кошелёк и хвастаться богатством!       Венти тихо рассмеялся, и в его смехе звучала странная смесь печали и озорства. — Ах, дорогая Паймон, иногда сам факт того, что ты держишь в руках пустой кошелёк, заставляет людей думать, что в нём что-то есть. А что касается игры… — он загадочно улыбнулся, — Даже на самых тихих струнах можно сыграть очень важную ноту, если знать, как слушать. Но ты права. Моя изначальная идея была… слишком оптимистичной. Я надеялся, что осталось хоть что-то. — Значит, всё это было напрасно, — тихо произнесла Люмин, её взгляд скользнул от Лиры к Венти. — И драка, и всё остальное. — Бродяжка! — фыркнула Паймон, но в её тоне не было злобы, а скорее снисходительная досада. — Так и знала, что у тебя всё через пень-колоду!       Венти лишь рассмеялся ещё раз, принимая прозвище как должное. — «Бродяжка»… Мне нравится! Звучит куда менее ответственно, чем «бард». Но, дорогие мои, чудеса иногда случаются именно тогда, когда все рациональные надежды иссякают. Как эта Лира. Возможно, нам просто нужно найти… новый источник для неё.       Мрачное предположение Дилюка повисло в воздухе, наполненном запахом воска и старого дерева. — Теперь понятно, почему Фатуи так легко с ней расстались, — произнёс он, его голос был низким и ровным. — Она для них — пустая безделушка, и они позволили нам забрать её, даже не побоясь подставить под удар своего же агента-наёмника. Чтобы мы ничего не заподозрили.       Рафаэль фыркнул, скрестив руки на груди. — Но зачем? — спросил Леонардо, и в этом слове была вся горечь осознания, что их, возможно, использовали. — Если не ради самой Лиры, то для чего весь этот спектакль? Провокация? Чтобы выманить кого-то? Ордо Фавониус? Или…       Его взгляд скользнул по Венти, который смотрел в огонь с задумчивым, почти отстранённым выражением лица. Венти встретил его взгляд и чуть заметно пожал плечами, словно говоря: «И я бы хотел знать».       В этот момент в гостиной раздался осторожный, но настойчивый стук в дверь. Все вздрогнули, руки инстинктивно потянулись к оружию. Дилюк поднялся с места, его движение было бесшумным и плавным. Он подошёл к двери и приоткрыл её, обменявшись тихими словами со слугой на пороге.       Через мгновение он отступил, пропуская внутрь вихрь энергии в виде Эмбер. Пламенный рыцарь ворвалась в комнату, её щёки были раскраснены от быстрой ходьбы или волнения. — Люмин! Паймон! И… — её стремительный взгляд скользнул по остальным, и её глаза округлились. — О-о-о! Это… вы все! Все братья! — она с восторгом уставилась на Леонардо, Рафаэля и Микеланджело, будто увидела редких экзотических животных. — Я помню вас, Донателло! Я знала, что вас четверо! И вы все такие… большие! И в масках! Это так здорово!       Она на секунду запнулась, осознав, что все смотрят на неё с разной степенью удивления, настороженности и весёлого любопытства. Эмбер смущённо кашлянула и выпрямилась, пытаясь придать себе официальный вид. — Э-э-э, то есть… я здесь по поручению Действующего Магистра! — она достала из-за пазухи аккуратно сложенный и запечатанный сургучом конверт. — Письмо от Джинн. Она просила передать его господину Дилюку или… ну, или тем, кто с ним, если его нет.       Она протянула письмо Дилюку, но её взгляд снова с любопытством бродил по черепахам, явно жаждая задать кучу вопросов.       Дилюк взял письмо, сломал печать и быстро пробежал глазами по строкам. Его лицо не изменилось, но в уголках рта залегла чуть более глубокая складка. — Новости из города, — сказал он, опуская письмо. — Никаких официальных протестов, никаких перемещений, никаких действий со стороны Фатуи. Их представители ведут себя… как ни в чём не бывало. Официальный поиск Лиры продолжается, но без особого рвения, — он посмотрел на остальных. — Синьора молчит.       Эти последние слова прозвучали особенно зловеще в тишине комнаты. Отсутствие реакции было хуже любой угрозы. Это подтверждало их худшие подозрения. — Значит, это точно была ловушка, — мрачно констатировал Рафаэль. — И мы в неё прыгнули с разбегу.       Леонардо взял письмо из рук Дилюка, чтобы прочесть самому, но только вспомнил, что не умеет читать символы Тейвата. — Они чего-то ждут, — сказал он, глядя на аккуратные строки почерка Джинн. — Или кого-то. Наша реакция была лишь первым шагом. Вопрос — каким будет второй.       Эмбер, всё ещё переполненная энергией, не удержалась. — А что вы собираетесь делать? И… — она снова оглядела команду, — Как вы все оказались вместе? Это так захватывающе! Вы как настоящая команда героев из сказки!       Микеланджело широко улыбнулся. — Эй, спасибо! Мы просто держимся вместе, понимаешь? Семейное дело!       Паймон, парившая рядом, важно кивнула: — Да! И Паймон — их официальный гид и дегустатор еды! А это, — она указала на Венти, который приветственно помахал рукой, — Наш местный эксперт по драконам и песням, известный как Бродяжка!       Под пристальным, полным живого интереса взглядом Эмбер, Люмин почувствовала, что умалчивать или увиливать бесполезно. Пламенный рыцарь излучала такое искреннее беспокойство и желание помочь, что скрывать правду казалось несправедливым. Она обменялась быстрым взглядом с Венти (тот лишь беззаботно улыбнулся, как бы говоря «давай, я поддержу»), и начала рассказывать.       Она говорила сжато, но честно: о попытке «одолжить» Лиру в соборе, о появлении агентов Фатуи и их краже, о побеге через потайные ходы, о встрече с Дилюком и укрытии в «Рассвете», и, наконец, о вылазке в катакомбы. Она опустила лишь самые тёмные детали — личную месть Бонарта, степень угрозы Глаза Порчи, полный цинизм Шуберта и свои собственные сомнения. Но суть была передана ясно: они сражались, победили, забрали Лиру, но теперь подозревают, что всё это было частью чужой игры.       Пока Люмин говорила, Эмбер слушала, затаив дыхание. Её глаза то округлялись от ужаса (при описании агентов Фатуи), то загорались восхищением (при упоминании битвы), а губы складывались в озабоченную гримасу, когда речь зашла о предательстве Шуберта. — И… и все вы были там? Вместе? — спросила она, обводя взглядом всех присутствующих, и её взгляд снова с благоговением остановился на четырёх черепахах. — Вы все сражались?       Микеланджело, которому не терпелось вставить слово, тут же оживился. — Ага! Мы показали этим горячим парням, что значит работать в команде! Донни — мозги, Лео — стратегия, Раф — таран, а я — неотразимое обаяние и мощь!       Люмин кивнула, подтверждая, и жестом представила каждого из братьев Эмбер: — Эмбер, познакомься, это мои друзья. Это Леонардо, их лидер. Его брат Рафаэль. А это Микеланджело, ты, возможно, уже видела, и Донателло, с которым вы знакомы.       Эмбер серьёзно кивала каждому, как будто принимала рапорт. — Честь познакомиться, уже фициально! — затем её лицо снова стало озабоченным. — А… а Эола? Вы упомянули, что она была с вами в конце. Она сейчас здесь? С ней всё в порядке?       Наступило короткое, но ощутимое молчание. Все знали, что Эола куда-то удалилась после разговора с Лео, и её отсутствие начинало вызывать лёгкое беспокойство. Именно тогда мягко вмешался Венти, оторвавшись от созерцания потолка. — Ах, наша суровая капитан… Она человек долга и… сильных чувств. Увидеть своего родственника в таком свете — тяжёлое испытание, — его голос звучал сочувственно, но без тревоги. — Леонардо уже ходил убедиться, что с ней всё в порядке. Он, кажется, обладает талантом находить нужные слова. Или, по крайней мере, понимать, когда лучше просто присутствовать. Волноваться не стоит, юная рыцарь. В этих стенах все в относительной безопасности.       Его слова прозвучали достаточно убедительно, чтобы успокоить Эмбер, но недостаточно конкретно, чтобы не оставить места для лёгкой тревоги у остальных.

***

      Солнечные лучи пробивались сквозь листву деревьев у восточных склонов, превращая росистую траву в сияющее покрывало. Леонардо, следуя неясному указанию одной из немногословных служанок Дилюка («Капитан… ушла в ту сторону, к воде»), двигался сквозь редкую чащу по едва заметной тропе.       Его осторожность была притуплена усталостью, но ощущение долга не отпускало. Он хотел убедиться, что всё в порядке. Что Эола… справилась. Или хотя бы не натворила чего-нибудь в порыве мрачных мыслей.       На развилке у старой сосны, чей корень обнажился, словно каменная змея, он столкнулся с парой гидро слаймов. Сине-прозрачные шарики, подпрыгивая на месте, тихо булькали. Они не бросились на него с характерным для монстров агрессивным писком. Нет. Они просто замерли, их «лица»-пузыри повернулись в его сторону с наивным, почти детским любопытством, наблюдая, как высокая зелёная фигура с двумя обломками мечей за спиной обходит их стороной. Лео на мгновение замедлил шаг, оценив отсутствие угрозы, и кивнул им, как странным, но безобидным обитателям леса, прежде чем двинуться дальше.       Тропа вывела его к узкой полоске галечного берега. Перед ним расстилалось гладкое, как зеркало, озеро, в центре которого, словно сказочная декорация, стоял на своей скале Мондштадт. Утренний свет играл на шпилях и стенах, и город казался не крепостью, пережившей бурю, а хрупким произведением искусства. А на самом краю берега, там, где галька уступала место гладкому, отполированному водой камню, стояла она. Эола.       Но это была не та Эола, которую он видел сначала — капитан в латах, с прямым взглядом и сжатыми губами. Она сняла накидку и часть доспехов, оставшись в лёгкой, практичной одежде, облегавшей её стройную, мускулистую фигуру. Её движения были медленными, плавными, лишёнными привычной воинской резкости. Она не просто стояла. Она… танцевала.       Это был не весёлый танец мондштадтского праздника. Это был ритмичный, геометричный набор движений — точные шаги, повороты, волнообразные движения рук, которые то поднимались, будто очерчивая невидимую корону, то опускались, словно возлагая её к ногам. Каждый жест был отточен, полон внутренней силы и… печального величия. Свет, отражаясь от воды, играл на её бледной коже и светлых волосах, создавая иллюзию мерцания. Пальцы её перчаток складывались в сложные, ритуальные жесты. Это было «Мерцание свечи» — древний ритуальный танец аристократов Лоуренсов, когда-то демонстрировавший их статус, власть и неприступность. Теперь его исполняла последняя наследница этого имени в одиночестве, на пустынном берегу, для безмолвных вод и неба.       Леонардо замер в тени деревьев, не решаясь нарушить это зрелище. Он понимал, что стал свидетелем чего-то глубоко личного, тайного. Это был не просто танец. Это была память.       Танец закончился внезапно. Эола замерла в финальной позе, одна рука у сердца, другая — вытянута в сторону города, затем медленно опустила руки. Она стояла, глядя на воду, её плечи чуть опустились под тяжестью невидимого груза. — Можно выходить, — сказала она, не оборачиваясь, её голос был ровным, но лишённым обычной стальной оболочки. — Наблюдать из кустов — не лучшая манера для гостя.       Только тогда Лео осторожно вышел из укрытия, его шаги по гальке прозвучали громко в утренней тишине.       Эола не вздрогнула. Она медленно повернула голову, и её фиолетовые глаза встретились с его взглядом. На её лице не было ни смущения, ни гнева. Была лишь усталая сдержанность. — Ты шпионишь за мной? — Прости, — тихо ответил Лео, останавливаясь в нескольких шагах. — Я не хотел тебе мешать… Это было впечатляюще.       Эола пристально посмотрела на него. — Ты снова пришёл поговорить? Успокоить? — Я пришёл убедиться, что ты в порядке. И… да, поговорить, если захочешь, — честно ответил Леонардо. — Но не для того, чтобы успокоить — ты в этом не нуждаешься. Извини, что потревожил. — И всё это время стоял и наблюдал, не известив о своём присутствии, — она повернулась к нему полностью, скрестив руки.       В её глазах мелькнула знакомая стальная искорка, но без настоящей злости. — Это уже второй раз. Запомни это. Я отомщу.       Лео нахмурился: — Второй? Когда был первый?       Эола посмотрела на него, и в уголке её губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее усмешку, но без радости. — Успел забыть? Когда решил поговорить с ним, а я тогда сказала: «Утруждать себя разговором с тем, кого уже не исправить — пустая трата сил». Ты не послушался, а теперь снова беспокоишь своим вмешательством. Теперь уяснил?       Теперь Лео понял. Её угроза «отомстить» была не про физическую расправу. Это была её уникальная, мрачноватая форма признания того, что он вторгся в её пространство — сначала психологически, вмешавшись в её семейную драму, теперь физически, застав её в самый уязвимый момент. И что она это замечает. Более того — запоминает. — Кажется, я обречён на твою месть, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая, усталая самоирония. — Кажется, что так, — согласилась она, и в её тоне впервые за всё утро прозвучал оттенок чего-то, что можно было принять за… принятие. Она отвернулась, снова глядя на город. — «Мерцание Свечи». Ритуал моего клана. Вернее, то, что от него осталось в моей памяти. Его учат в детстве, чтобы не забыть, кто ты, — она посмотрела на свои руки в перчатках. — Теперь это просто странные телодвижения. Бесполезный навык. — Не бесполезный, — возразил Лео. — Это часть тебя самой… — Спасибо, но не нагружай себя лишними тревогами — я в порядке. Мне просто… нужно было вспомнить. Кем я была и кем я стала. Чтобы понять, куда идти дальше, — она помолчала. — Я выбрала свой путь. И он пролегает не через танцы в заброшенных залах, а через долг перед этим городом. Даже если он этого никогда не примет. — Долг — это твой выбор, — сказал Лео. — Танец — твоя память. Ничто не мешает им существовать вместе. Просто одно сейчас важнее другого.       Эола вздохнула, и в этот раз в её вздохе прозвучало что-то похожее на облегчение. — Ты говоришь странно для… кого бы ты ни был. Слишком мудро для воина. — Я и воин, и лидер, и старший брат, — пожал плечами Лео. — Иногда эти роли учат тебя смотреть не только на то, что перед глазами.       Они постояли в тишине несколько минут, наблюдая, как солнце поднимается выше, окрашивая Мондштадт в теплые тона. Дракон, Фатуи, Лира, Шуберт — всё это никуда не делось. Но здесь, на этом клочке тишины, всё казалось на мгновение замершим. — Что-то случилось? — спросила она. — Нам нужно вернуться? — Да, у нас возникли… Небольшие проблемы с Лирой.       Девушка хмыкнула: — А когда их не было? — наконец сказала Эола, разворачиваясь и направляясь к тропинке. Её голос снова приобрёл привычную твёрдость, но в нём уже не было прежней ледяной отстранённости. — Пойдём. Не будем заставлять всех ждать.       Лео кивнул. Они пошли обратно по тропе, оставив озеро и танец позади. Гидро слаймы на развилке уже ускакали по своим делам. Между ними не было больше слов, но тишина теперь была иной — не неловкой, а общей.       Шум города доносился приглушённо, а здесь, в лесу, царили лишь щебет птиц и шелест листьев под ногами. Эола, обычно такая молчаливая, нарушила тишину первая. Её вопрос прозвучал не как допрос, а с оттенком редкого, искреннего любопытства. — Твоё прошлое… — начала она, глядя прямо перед собой на тропу. — Ты и твои братья. Вы явно не просто появились из ниоткуда. Кто… научил вас всему этому? Сражаться, двигаться… думать, как ты?       Леонардо на секунду замедлил шаг. Вопрос был прямым, но в нём не было подвоха. Он решил ответить так же прямо. — Наш наставник. Сплинтер. Он… вырастил нас, обучил. Искусству ниндзюцу, дисциплине, стратегии. И… тому, что сила — это ответственность, — он сделал паузу, подбирая слова для мира, где не знали крыс-мутантов. — Мы жили в большом городе, под землёй. Он был нашим отцом во всём, кроме крови.       Эола кивнула, переваривая информацию. — Под землёй… Скрытность как образ жизни. Объясняет многое, — она бросила на него быстрый взгляд. — Тренировки, говоришь? У нас… в детстве были другие уроки. Генеалогия, геральдика, этикет двора. Как держать чашу, как склонить голову под правильным углом, какие слова говорить, а о каких молчать, — она сделала паузу. — И фехтование, конечно. Но не как искусство, а как… обязательный навык, вроде умения ездить верхом. Чтобы «поддерживать достоинство рода». — Звучит… скучновато, — осторожно заметил Лео. — Невыносимо скучно, — согласилась она неожиданно прямо. — Но дисциплинирует. Выковывает характер. Или ломает его, — Она бросила быстрый взгляд на него. — У тебя, наверное, никогда не было времени на скуку. С тремя братьями, с которыми можно было разделить это. Или… посмеяться над бессмысленностью.       Лео невольно улыбнулся. — О, поверь, «разделить» — это мягко сказано. Драки из-за последнего куска пиццы, споры о тактике, постоянные подколы… — он качнул головой. — Да и следить за тем, чтобы один не ввязался в драку, другой не сломал себе что-нибудь в попытках разобрать прибор лишь для того, чтобы понять его устройство, а третий не съел все запасы — при этом оставаясь самому хладнокровным и правильным… Это тоже помогает работать над собой. Хотя, когда ты знаешь, что твой брат всегда прикроет тебе спину, тоже хорошо.       Они вышли на небольшую поляну, где солнечный свет пробивался сквозь листву, создавая узорчатые пятна на земле. Эола снова заговорила, её взгляд задержался на нём. — Ваши имена… Леонардо, Рафаэль, Донателло, Микеланджело. Они звучат… старинно. Благородно, даже. Не похоже на имена воинов из подземелья.       Лео снова почувствовал лёгкую неловкость. — Их выбрал учитель. В честь… великих художников нашего мира. Он считал, что искусство и битва — две стороны одной медали. Требуют дисциплины, видения и страсти. — Но твоё… Слишком тяжёлое для ношения — Поэтому «Лео» вполне достаточно, — с лёгкой улыбкой в голосе ответил он. — Менее пафосно. Правда, братья конечно, бывает говорят «зануда», «капитан Очевидность» или «придира» в зависимости от их настроения. — Лео будет достаточно, — в её устах это короткое имя прозвучало как официальное признание, почти как звание.       Эола на секунду задумалась, затем кивнула, будто ставя точку в внутреннем споре. — Спасибо, — вдруг тихо сказала она, не глядя на него. — За что? — удивился Лео. — За рассказ. И… за то, что не стал спрашивать лишнего обо мне, — она сделала паузу. — Но запомни, это не отменяет возмездия за нарушенное уединение.       Лео покачал головой, но в его глазах мелькнула искорка любопытства. — Интересно… Я не первый в твоём списке «подлежащих мести»?       Эола бросила на него взгляд, в котором смешались стальная серьёзность и тень её своеобразного чёрного юмора. — Список обширен, но не беспокойся, я веду учёт. Ты в нём теперь значишься. И тебе придётся достаточно заскучать в ожидании своей очереди, чтобы оценить всю тяжесть своего проступка.       Он рассмеялся — тихим, коротким смехом, который редко можно было от него услышать. — Может, есть способ как-то выйти из этого списка? — Теоретически. Но тогда это было бы несправедливо по отношению к другим должникам. И… лишило бы меня удовольствия от предвкушения, — она бросила на него быстрый взгляд. — Не думай, что твоя попытка понять моего безумного дядю или твоё… присутствие на берегу как-то особо тебя выгородили. — Ну, я надеялся на… снисхождение.       Эола бросила на него свой взгляд: — Смирись, ибо мое возмездие неизбежно.              

***

      В то время как Леонардо и Эола бродили у озера, в просторном, но аскетичном каминном зале поместья царила атмосфера сосредоточенного бессилия.       Небесная Лира, освобождённая от упаковки, лежала на длинном дубовом столе. Донателло стоял над ней, его бровь была хмура, а пальцы нервно постукивали по столу. — Не поддаётся никакой логике, — пробормотал он, больше себе, чем окружающим. — Я даже не знаю, за что зацепиться.       Рядом, склонившись над инструментом, Люмин осторожно проводила пальцами над струнами, не касаясь их. От её прикосновения к воздуху над ними расходились едва заметные золотистые волны, но сама Лира оставалась немой. — Может, он знает? — Паймон, летавшая кругами над столом в состоянии нарастающего раздражения, указующе ткнула пальчиком в сторону Венти.       Тот сидел на подоконнике и просто смотрел на них, словно наблюдая за интересным спектаклем. — Это же всё его идея! Он сказал, что Лира может успокоить дракона! Так пусть скажет КАК!       Венти мягко улыбнулся, разводя руками в беспомощном, но каком-то неестественно грациозном жесте. — О, моя дорогая Паймон, я всего лишь скромный бард. Хранитель песен и легенд. Я знаю что она может, и почему. Но как заставить её зазвучать нужной нотой… это уже ремесло, куда более тонкое. Требует не знаний, а… чутья. — Чутья?! — всплеснула руками Паймон. — Мы тут чуть не погибли, украли её, дрались с Фатуи, а он говорит о «чутье»! Так получается, что все наши старания были напрасны?       Донателло вздохнул: — Мой ум, как бы он ни был настроен на логику и расчёты, здесь, похоже, бесполезен. Законы этого мира… физики, элементальных взаимодействий… они фундаментально отличаются. Я могу анализировать последствия, но не могу вывести первопричины. Это всё равно что пытаться починить радиоприёмник, не зная его устройства, инструкций и инструментов.       Венти покачал головой, но не с разочарованием, а с какой-то странной уверенностью. — Не беспокойся. Иногда самый прямой путь — не через понимание, а через действие. Ветер не знает нотной грамоты, но он умеет петь в ущельях. Нам нужно найти… правильный ветер.       В этот момент дверь в зал тихо открылась. Вошли Леонардо и Эола. Они не шли вместе вплотную, но их шаги были удивительно синхронны, а позы — одинаково собранны, хотя и без прежнего напряжения. На их лицах (на лице Эолы и в позе Лео) читалась усталость, но и какое-то странное, невысказанное спокойствие после разговора.       Все в зале на мгновение замерли, глядя на них. Люмин первая заметил эту едва уловимую перемену — как Эола, войдя, на долю секунды бросила взгляд на Лео, не настороженный, а скорее… подтверждающий. Как Лео слегка кивнул в ответ, прежде чем его внимание переключилось на Лиру и озадаченное лицо брата.       Венти соскочил с подоконника, и его глаза загорелись. — А вот и наши скауты вернулись! Может, прогулка прояснила мысли? Или, — он лукаво посмотрел на Лео и Эолу, — подарила новое вдохновение?       Лео проигнорировал намёк, сосредоточившись на проблеме: — Что-нибудь узнали? — Всё и ничего, — горько усмехнулся Донателло. — Будь у инструмента механическое повреждение, я бы ещё что-то мог сделать, но здесь совсем другая проблема. Тут я бессилен. — Венти говорит, что нужно «чутьё», — с нескрываемым сарказмом сообщила Паймон.       Эола, подойдя к столу, внимательно посмотрела на Лиру. Её взгляд был профессиональным, оценивающим. — В Ордо Фавониус нет специалистов по подобным… артефактам. Разве что в библиотеке, но доступ туда сейчас… осложнён. — она имела в виду необходимость скрывать своё присутствие и Лиру. — Но как-то же раньше на ней играли. Быть может, действительно есть какие-то зацепки, чтобы понять, как нам ее… Починить? — Леонардо, — Эола потерла переносицу. — Это было много веков назад. Вряд ли кто-то из ныне живущих знает как на ней играли. — Но должны были остаться какие-то записи? Архивы, дневник, заметки, церковные летописи — что угодно, где есть подсказки. — В библиотеке может и найдется что-нибудь, но сколько времени нам придется потратить на поиски, — продолжала та. — Пока мы будем искать, дракон не будет сидеть и ждать, когда мы его освободим.       Тишина в зале стала почти осязаемой после слов Эолы. Даже треск поленьев в камине казался приглушённым. В центре стола по-прежнему лежала безмолвная Небесная Лира, а в воздухе висел неразрешённый вопрос.       Именно в эту паузу Донателло, всё ещё размышляя, машинально провёл рукой по своему поясному подсумку. Его пальцы нащупали два небольших, прохладных предмета. Он вытащил их и положил рядом с Лирой на грубую ткань схем.       Это были два кристалла, каждый размером с голубиное яйцо. Их цвет был теперь чистым, глубоким бирюзовым, как небо после бури, и они слабо светились изнутри мягким, умиротворяющим светом. Но в их сердцевине ещё угадывался лёгкий, едва заметный алый отблеск — шрам от прошлого.       Эола наклонилась, её глаза сузились. — Что это? Энергетический концентрат? — Слезы Двалина, — коротко ответила Люмин, её голос был тихим и полным понимания. — Вернее, то, во что они превратились, когда мы… очистили их от проклятия Бездны. Они были алыми, полными ярости. А теперь…       Она не договорила. Эола выпрямилась, и по её лицу промелькнула тень воспоминания. — Кстати о драконе… Я слышала на одной из… встреч Джинн с дипломатом из Снежной. Синьора предлагала «решить проблему Двалина раз и навсегда», но Джинн отказала ей, и довольно резко. Сказала, что Мондштадт не отдаст своего хранителя на убой.       Из тени у камина, где стоял, прислонившись к косяку, Лео, раздался его низкий, ровный голос: — Кто такая эта Синьора? — спросил Леонардо.       Во время их приключений в катакомбах он тоже не единожды слышал это имя, но задавать вопросы тогда не стал. — Грубо говоря, важная шишка в Фатуи, как и остальные Предвестники, — пояснил Дилюк. — Именно они руководят и всеми действиями своих агентов, засылая их во все регионы Тейвата. Они же и несут ответственность за все беды, что творят.       Он решил вернуться к теме дракона. — Это уже не первый раз, когда они «помогают» Монду с драконами. Дотторе, один из Предвестников, убил древнего дракона Урсу, когда-то угрожавшего городу. Это дало Фатуи рычаг давления на Мондштадт на десятилетия. «Мы устранили вашу угрозу, когда вы были слабы», а теперь они хотят повторить этот номер с Двалином, чтобы окончательно привязать Мондштадт к себе долгом «спасения». — Но они же не спасают! — вскрикнула Паймон, сжимая кулачки. — Они хотят убить! Это ужасно!       Именно в этот момент Леонардо, ранее наблюдавший за кристаллами, поднял взгляд на Венти. Его вопрос прозвучал тихо: — Венти, насчёт Двалина… почему он плачет?       Все взгляды устремились на барда. Его обычная беззаботность исчезла без следа. Он смотрел на бирюзовые кристаллы, и его зелёные глаза были полны такой глубокой, древней печали, что казалось, в них отражались века. — Потому что он помнит, — прошептал Венти, и его голос был похож на шелест засохших листьев. — Он помнит песни ветра над холмами, когда мир был моложе. Помнит долг, который дал клятву исполнять. Помнит лица тех, кого защищал. А теперь в его памяти остались только боль, гнев и искажённые отголоски той самой клятвы, превращённые проклятием в кошмар. Он плачет, потому что заточён в собственной ярости и не может найти обратную дорогу домой. И от этого… невыносимо одиноко.       Эти слова повисли в воздухе, налив его тяжестью, которую раньше не осознавали. Это была не просто «угроза». Это была трагедия. Затем Венти медленно перевёл свой печальный взгляд на Люмин. — Ты уже сражалась с ним лицом к лицу. Ты видела эту ярость. Если… если нам не удастся найти другой путь… если единственный способ остановить его и спасти город будет… — он сделал паузу, и в его голосе вновь зазвучала та самая, безжалостная ясность, — ...сможешь ли ты поднять на него меч? Не ради спасения города. А чтобы… прекратить его мучения?       Вопрос, острый как лезвие, вонзился в самое сердце комнаты. Все замерли, глядя на Люмин.       Девушка не ответила сразу. Она смотрела на кристаллы — на очищенные слёзы дракона. Затем её рука медленно потянулась к одному из них. Её пальцы коснулись гладкой, прохладной поверхности. И произошло чудо.       Бирюзовый свет внутри кристалла вспыхнул ярче. От него потянулась тонкая, сияющая нить к Небесной Лире, лежащей рядом. Затем засветился второй кристалл. Два луча энергии, чистых и печальных, устремились к артефакту и коснулись его деревянного корпуса. Лира ответила.       Тихий, чистый звук, похожий на звон хрустального колокольчика, прозвучал в полной тишине зала. Одна из струн задрожала сама по себе, испуская слабое свечение. Это был не аккорд ярости или бури. Это была одна-единственная нота — пронзительная, печальная и невероятно красивая. Нота тоски по дому. Она вступила с ним в резонанс. И через него — с самой душой инструмента, созданного, чтобы понимать такие песни. Она всё ещё не сказала ни слова, но её жест, её тихое взаимодействие с «Слезами», было ответом куда более красноречивым, чем любая речь.       Тишину после звука Лиры взорвал восторженный визг. Эмбер, которая только что вбежала в зал следом за Рафом и Микеланджело, застыла на пороге с круглыми от изумления глазами, а затем подпрыгнула так высоко, что чуть не задела головой притолоку. — Вау-вау-вау! Это было потрясающе! Лира… она засветилась! И этот звук! Это было так красиво и грустно одновременно! — она тут же подлетела к столу, но, боясь потрогать, только кружила вокруг, размахивая руками. — Вы это сделали! Вы нашли способ!       Микеланджело, прислонившись к дверному косяку и всё ещё потирая ушибленную ногу, ухмыльнулся. — Видал, Раф? Наша звёздная сестричка может не только драконам морду бить, но и на арфах играть… ну, типа того. Круто!       Рафаэль фыркнул, но в его взгляде, скользнувшем по сияющей теперь чуть ярче Лире, мелькнуло одобрение. Он ценил действие, которое давало результат.       Чудо поразило всех, даже скептичного Дилюка. Он не подошёл ближе, но его красные глаза пристально изучали Лиру, а затем перешли на Люмин и кристаллы. В его взгляде был не столько восторг, сколько быстрая, холодная переоценка ситуации. Этот «курьёз» только что доказал свою практическую ценность.       Эола наблюдала молча, но в её строгой позе появилась едва уловимая расслабленность. Это был первый за долгое время луч реальной надежды не просто отбиться от угрозы, а решить её корень       Венти смотрел на Лиру с глубокой, тихой грустью, смешанной с облегчением. Когда последние отголоски звука затихли, он выдохнул. — Да… Это оно. Путь не к уничтожению, а к исцелению. — Теперь на ней можно будет сыграть? — спросила Паймон. — К сожалению, одной ноты тоски недостаточно. Чтобы достучаться до него сквозь толщу боли и гнева, чтобы напомнить ему, кто он, нужна целая симфония. Нам нужно больше таких «слов». Точнее, больше его слёз, очищенных от скверны.       Наступило задумчивое молчание. Назрела новая проблема, которая могла поражать масштабами действий. Где искать редкие, рассеянные по всему региону кристаллы, являющиеся сгустками страданий дракона? — Всё равно, что искать иголку в стоге сена. — сказал Дилюк, будто что-то вспоминая. — Это напомнило мне один старый инцидент, который случился полгода назад: из убежища Двалина было похищено кое-что. — Чашу Барбатоса! — тут же выпалила Паймон, сверкая глазами. — Нет, — Дилюк покачал головой. — Нечто куда более… специфическое. Сосуд с так называемым «Дыханием Барбатоса».       Микеланджело, тоже вспомнив опыт из родного мира, оживился: — У нас дома, в Нью-Йорке, был похожий случай. Один чувак собирал пузырьки с «последним дыханием» знаменитых боксеров и толкал их фанатам, говоря что в них заперта их боевая душа! Правда, потом выяснилось, что он просто надышал в баночки после тренировки… К счастью, простаков оказалось мало, а мошенника вскоре сцапали. — Нечто похожее есть и в этой истории. Как только весть о краже просочилась, Фатуи начали за ним охоту. Они наводнили чёрный рынок поддельными сосудами — искусно сделанными, старинными на вид. Я… отслеживал ситуацию. — И? — нетерпеливо спросила Паймон. — И скупал их. Все, что появлялись. Неважно, подделка или нет. — ВСЕ?! — Паймон зависла в воздухе, её глазёнки стали размером с солнца. — Но зачем? У тебя там, в подвале, наверное, целая гора этих горшков?       Дилюк кивнул, и в уголке его рта дрогнул подобие улыбки. — Можно сказать и так. И если вы в ходе своего… предприятия, найдете настоящий, я готов выкупить его у вас. Скажем, по цене двадцати сосудов за кружку пива.       Рафаэль, до этого мрачно растиравший плечо, резко поднял голову. Он даже выпрямился, явно готовясь высказать всё, что думает о такой «цене». — Погоди-ка, — его голос был полон возмущённого непонимания. — Двадцать этих… горшков с божьей отрыжкой… за одну кружку пива? Серьёзно? А чё так мало-то?       Невидимый удар тока прошёл по воздуху. Венти, попивавший яблочный сидр, вдруг поперхнулся. Он закашлялся, похлопывая себя по груди, и его глаза, полные немой, панической иронии, на миг встретились с ни о чём не подозревающим взглядом Рафаэля. «Горшок… с божьей отрыжкой?!». О, если бы он знал…       Дилюк же, совершенно невозмутимый, повернулся к Рафаэлю. — Цена адекватна товару, но дело не в сосудах, — его взгляд стал острым, как клинок. — Каждый продавец, каждый контрабандист, пытавшийся всучить мне очередную подделку, — это ниточка, ведущая к агенту Фатуи, к их ячейке, к их интересам в Мондштадте. Платя, я покупаю не глину — я покупаю внимание. Создаю репутацию человека, который платит без вопросов, и ко мне стекаются слухи. Так я узнаю, где они ищут, что планируют, и чего ещё боятся потерять. Оригинальный сосуд, возможно, ценен сам по себе, но информация о действиях Фатуи… бесценна. Её нельзя найти, просто обыскав пещеру — её нужно выкупить.       В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев. Даже Паймон на миг примолкла, осмысливая ход мысли владельца «Рассвета». Эола одобрительно кивнула — такая тактика была ей близка по духу. Леонардо с уважением посмотрел на Дилюка: методы ниндзя тоже часто строились на информации, а не на грубой силе. — Хм, — наконец сказал Донателло, поправляя очки. — Рациональный, хоть и ресурсоёмкий подход. Можно сказать, вы создали собственную сеть пассивного мониторинга, используя артефакт как приманку. — Именно, — подтвердил Дилюк. — Так что если ваш путь приведёт вас к этому сосуду… считайте, что у вас уже есть покупатель. А пока… — он бросил взгляд на карту. — Нужно понять, откуда начать поиски.       И тут Микеланджело почесал затылок: — Эй, а знаете… Когда мы лазили по тем руинам, Храму Тысячи Ветров, кажется… Мы там такого одного шального голема пылесосили и после драки Донни нашёл штуковину… вроде такую же, но красную и злую. — Да. Это его боль, — кивнул Венти. — выкристаллизованная и отравленная Бездной. Такие шрамы на душе могли остаться в местах его великой скорби или ярости. Храм Тысячи Ветров… там, где ветер поёт самые древние песни… там мог остаться такой след. — Значит, нужно искать другие места силы, связанные с ветром, с историей Двалина, — заключил Леонардо, его стратегический ум уже начал работать. — Места, где его эмоции были особенно сильны. — Или где проклятие Бездны особенно активно, — мрачно добавил Дилюк. — Фатуи наверняка тоже охотятся за ними. Либо как за источниками энергии, либо чтобы помешать нам.       Эмбер тут же вскочила на носочки. — Ордо Фавониус поможет в этом деле. Я принесу нужные карты с указанием тех мест. Ну, если Джинн разрешит… — Это риск, — предупредила Эола. — Но… необходимый. Мы не можем запросить данные под предлогом анализа угроз после бури.       Паймон, наконец пришедшая в себя от изумления, сложила ручки на груди. — Так, значит, план такой: ищем все места, где могут быть эти красные кристаллы-слезинки, идём туда, чистим их с помощью… э-э-э… магии Люмин, а потом играем дракону на лире колыбельную? Звучит… безумно. Но лучше, чем просто драться!       Венти улыбнулся, и в его улыбке впервые за долгое время появился настоящий, неотягощённый грустью огонёк. — Это дело каждого. Мы тоже будем помогать, — решил Лео. — мы в долгу перед городом. К тому же, если Люмин является ключевой фигурой в этом деле, значит и внимание на неё обратят тоже. Только она способна очистить слёзы Двалина и «оживить» Небесную Лиру.       Его взгляд встретился с взглядом Дилюка. Винодел стоял, скрестив руки, его лицо было непроницаемым. Все ждали его слова. Он медленно выдохнул, и в его красных глазах мелькнула тень того самого усталого цинизма, который все уже знали. — Раз уж меня втянули в эту сюрреалистичную оперу с говорящими черепахами, поющими лирами и плачущими драконами… — он сделал паузу. — …Было бы глупо бросить всё на полпути. Особенно когда от этого зависит состояние моих виноградников и… определённая стабильность города. Надо доломать комедию до конца.       Люмин бережно взяла в руки оживший инструмент. Он мягко светился в её ладонях, словно отвечая на её тихую решимость. — Тогда нам нельзя терять времени. Откуда начнём? — Невероятно! — восторженно произнёс Венти. — Силы добра объединяются, чтобы противостоять силам зла — это так вдохновляет! Я обязательно напишу об этом песню.       Рафаэль поднял бровь, глядя на него: — Так значит это и будет твоя роль в этой авантюре? Стоять в сторонке и сочинять стишки?       Паймон, паря рядом, скептически сложила ручки: — Да! Паймон тоже хочет знать! Ты что, будешь просто петь нам одобрительные песни, пока мы ползаем по развалинам? — Хе-хе…       Венти рассмеялся, но в его смехе не было обиды. — Что значит «хе-хе»? — О, мои дорогие прямолинейные друзья! Разве вы не понимаете? Моя роль — самая важная! Я — тот, кто помнит. Кто видит историю, пока она творится. Кто сложит из ваших подвигов песню, которая станет оружием против отчаяния для других. А ещё… — он понизил голос, и в нём вновь зазвучала та самая, древняя мудрость, — Кто знает мелодии, которым подвластны ветер и души. Когда придёт время сыграть для Двалина… вам понадобится не просто музыкант. Вам понадобится тот, кто понимает язык его печали.       Но Дилюк лишь скептически поднял бровь. — Поэтично, бард, — произнес он сухо. — Однако в такую… пеструю историю люди не поверят, пока не увидят всё своими глазами. Слишком уж невероятно.       Леонардо улыбнулся. Его спокойный, уверенный голос прозвучал как контрапункт скепсису Дилюка и восторгу Венти. — Напротив, — сказал лидер черепах. — Именно так — даже лучше. Потому что настоящие легенды рождаются не из того, что легко принять. Они рождаются из искры невероятного, из истории, которую хочется проверить. Если мы сделаем невозможное, а мы сделаем, то наша «невероятность» станет самым убедительным доказательством. А доказательством станет свободный дракон в небесах города.       Венти замер, глядя на Лео, а потом его лицо озарилось еще более яркой улыбкой. — Мудро сказано, мой юный друг. Эта баллада будет долго восхищать жителей Мондштадта и других стран. История о том, как самая пестрая команда объединилась не по зову высших сил, а по зову долга, чести, доблести и справедливости, чтобы не просто спасти город, но самого его хранителя.

      Когда злая тень на край легла,

Спустилась мгла, забылась молитва,

Взошла на битву рать светла,

Невиданна досель, диковинна.

В строю — Ордо Фавониус хоругвь и меч,

Рыцарский долг, что в пламени не тает.

С ними — винодела мрачного десница,

Чей гнев, как сталь, прохладен и блистает.

А следом, из туманной тверди теней,

Четверо братьев-воинов восстали.

Их панцирь крепок, взор острей

Чудовищам в бою не уступали.

И путеводная звезда в одеждах странницы,

С ней — дух небесный, малый, говорливый.

Их стезя вела сквозь тьму кромешную к святыне,

Дабы честь спасти и мир правдивый!