Глава 30. След тьмы
15 января 2026 г., 17:05
— Если кто-то хочет что-то найти, пусть следует за пауками.
Хагрид. Гарри Поттер и Тайная комната
***
Тишина, нарушаемая лишь шелестом травы и плеском волн, внезапно стала иной. Это был не рык в привычном смысле — не угроза и не ярость. Это был низкий, протяжный стон, полый, как звук в пустой пещере, и пронизывающе-печальный, как ветер в заброшенном ущелье. Звук шёл из-за следующего поворота берега, где роща деревьев уступала место небольшой, скрытой от посторонних глаз поляне. Микеланджело и Эмбер мгновенно замерли, обменявшись взглядом. Все весёлые разговоры развеялись, как дым. Следопыт первым осторожно продвинулась вперёд, прячась за стволом старого дуба, и замерла, едва сдерживая вздох. Мике прильнул рядом. На поляне, в лучах пробивавшегося сквозь листву солнца, лежал Двалин. Дракон лежал на боку. Его чешуя, когда-то сиявшая лазурью неба, сейчас была тусклой, покрытой матовым налетом скверны и пылью веков. Дыхание вырывалось из ноздрей прерывистыми клубами холодного тумана, но в нем не было мощи бури — лишь усталое, тяжкое клокотание. Огромные, некогда зоркие глаза были прикрыты, но веки судорожно вздрагивали, будто даже во сне он видел кошмары. — Он… он совсем рядом с городом… — прошептала Эмбер, и в ее голосе смешались страх и жалость. — Надо позвать остальных! Она потянулась за голубиной трубкой, но Микеланджело мягко остановил её руку. — Погоди. Посмотри на него. И правда, в этом огромном, искалеченном теле не было агрессии. Была лишь бесконечная усталость и боль, так глубокая, что её ощущали даже они. Микеланджело смотрел на гигантское существо, и в его добродушных глазах плескалось нечто большее, чем просто страх или изумление. Он видел боль. Боль, которую узнавал — боль существа, загнанного в угол, превращенного в монстра против своей воли. — Смотри. Он не рыщет, не крушит. Он просто… лежит… Он страдает. — так же тихо сказал Майки. Если мы сейчас поднимем тревогу, сбежится кто угодно. Мы спровоцируем бойню прямо здесь и только спугнем его. — Но что мы можем сделать вдвоём? — Эмбер смотрела на дракона, её сердце бешено колотилось. Микеланджело задумался. Его взгляд скользнул по своим пустым рукам. Идея родилась мгновенно, безумная, чисто «микеланджеловская» в своей простоте и отваге. — Он меня не тронет, — вдруг сказал он. — Я не отсюда, и он это почувствует. Я попытаюсь… подойти к нему. — Майки, нет! Это безумие! — Эмбер схватила его за предплечье. — Это тебе не к раненой собаке подойти. Он дракон! — Но он может понять, — перебил ее Микеланджело, и в его голосе зазвучала непривычная, стальная решимость. Он осторожно высвободил свою руку. — Во мне нет ни капли этой… магии ветра или чего там еще. Если есть хоть капля того, кем он был раньше… он это почувствует. — А что если что-то пойдет не так? Я не смогу тебе помочь, если он вздумает на тебя напасть! Нам нужен план! — У нас нет времени размышлять. Сейчас есть реальная возможность что-то сделать. Мой план, может быть, безумный, но я рискну. Не дожидаясь её ответа, Микеланджело медленно, плавно, чтобы не сделать резкого движения, вышел из-за укрытия. Он оставил нунчаки на земле. Шаг за шагом, держа руки по швам, ладонями наружу, он приближался к гигантскому, скорбящему существу. Он был ничтожно мал перед лежащим колоссом. Как букашка у подножия спящего вулкана. Двалин не шевелился. Казалось, он погружён в свои муки настолько, что не замечает ничего вокруг. Но когда Микеланджело приблизился на расстояние десяти своих шагов, один огромный зрачок, вертикальный и острый, как щель в скале, медленно повернулся в его сторону. Воздух застыл. Эмбер затаила дыхание, её пальцы судорожно сжали лук. Дракон поднял голову. Медленно, с тяжёлым, гравитационным усилием. Его шея, покрытая шипами, изогнулась, и он посмотрел на странное, двуногое существо в оранжевой маске. В его взгляде не было мгновенной ярости. Было… изумление. Глубокое, растерянное изумление. Он почувствовал. Не просто чужеродность. Не просто запах иного мира. Это было ощущение неправильности в самой ткани бытия. Микеланджело был воплощённым парадоксом для Тейвата — плоть и разум, рождённые не под взглядом Архонтов, не вскормленные элементальной энергией. Он был как сбой в мелодии мироздания, тихий, но очевидный для такого древнего, погружённого в самые основы мира существа, как Двалин. Дракон не зарычал. Он издал короткий, хриплый выдох — струю тёплого, пахнущего воздуха. Он принюхался. Его огромная ноздря дрогнула. В его глазах, помимо боли, вспыхнул тусклый огонь чего-то иного… любопытства? Растерянности? Микеланджело остановился. Он не поднимал рук, не делал резких движений. Он просто стоял, смотря в этот огромный, полный древней скорби глаз. — Эй, большой парень, — тихо сказал он, и его голос, обычно такой звонкий, сейчас звучал мягко и уважительно. — Нелегко тебе, да?.. Он медленно, как в замедленной съемке, опустился на колени, держа ладони открытыми. — Я не причиню тебе вреда. Видишь? Никаких мечей, никаких… бум-трубок. Я пришёл с миром. Поверь. Он не знал, понимает ли дракон слова. Но он верил, что поймёт тон. Тон сострадания. Тон того, кто пришёл не как завоеватель, а как… друг. Пусть странный, непонятный, иномирный, но друг. Двалин молчал. Его глаз, не мигая, смотрел на это странное, говорящее создание в оранжевом. Воздух вокруг сгустился, зарядившись невыразимым напряжением. Казалось, само время замерло, затаив дыхание. Эмбер, спрятавшись за деревом, сжала в руке свой лук так, что костяшки побелели. Она не дышала, готовая в любую секунду выпустить пламенную стрелу, чтобы отвлечь монстра, даже если это будет последнее, что она сделает. А потом… веко Двалина снова медленно закрылось. Глубокий, гулкий вздох, больше похожий на стон, вырвался из его груди. Он неловко, с явным усилием, повернул голову в другую сторону, отвернувшись от Микеланджело. Но это не было угрозой. Это было… игнорированием? Усталым признанием, что этот кроха не стоит даже всплеска энергии? Тишина на поляне была густой, звенящей. Микеланджело все еще стоял на коленях, не решаясь пошевелиться, следя за тем, как огромный бок Двалина медленно поднимается и опускается в такт тяжкому дыханию. Эмбер стояла, не сводя глаз с этой картины. А затем произошло невероятное. Голос, который прозвучал в голове Микеланджело, не был похож ни на один из тех, что он когда-либо слышал. Это был не звук, а само давление, вибрация, пронизывающая кости и разум. Глухой, гортанный гул, от которого зазвенело в ушах, но слова сложились с пугающей ясностью. — Ты… Почему ты не бежишь? Вопрос был грузным, как падающая скала. В нём не было угрозы, лишь усталое, почти механическое любопытство. Существо, задавшее его, явно ожидало увидеть страх, панику, бегство. Но не эту… неподвижность. Микеланджело не дрогнул. Он вдохнул полной грудью, чувствуя, как холодная дрожь от голоса в голове смешивается с горячей решимостью в сердце. — Потому что я хочу тебе помочь, — сказал он вслух, твёрдо и просто. — Я слышал о тебе. О Двалине, Хранителе Ветра. О том, кто защищал этот город и его людей. Слышал, что о тебе говорят, теперь. Что ты «Ужас Бури»… Что ты монстр. А потом я увидел тебя… И понял. Ты не монстр. Ты… просто страдаешь. Его собственный голос прозвучал смешно тихо после того громоподобного гула в сознании, но он знал — дракон услышит. Молчание повисло тяжёлым покрывалом. Казалось, само озеро замерло. Затем голос снова проскрежетал в его черепе, теперь с оттенком горького, почти издевательского недоумения. — Помочь?.. Мне?.. Зачем? Ты… Чужак из другого мира… Ты не знаешь меня… Не знаешь, что я натворил… Не знаешь, что во мне живёт… Зачем тебе горе того, кого все здесь боятся и проклинают? В каждом «слове» сквозила тысячелетняя боль, горечь предательства, яд одиночества. Микеланджело чувствовал это всем своим существом. — Потому что я… знаю, каково это, когда тебя боятся. Когда смотрят и видят не тебя, а… чудовище. Просто потому, что ты выглядишь иначе. Или потому, что тебя заставили быть тем, кем ты не хочешь. Его голос стал тише, но от этого только искреннее. — Меня и моих братьев тоже… не всегда правильно понимали там, откуда мы. Да и здесь, наверное, не все сразу поверят нам. Это… ранит. Особенно когда ты хочешь как лучше. И я подумал… если я могу хоть как-то помочь тебе перестать быть «кошмаром», чтобы люди снова увидели в тебе того, кем ты был… то почему бы и нет? Это касается меня, потому что я не могу смотреть, как кто-то страдает вот так. В одиночестве… Особенно если это не его вина. За деревом Эмбер замерла, прижав ладонь ко рту. Она слышала только одну сторону разговора — голос Майки, но по его позе, по тому, как он смотрел на дракона, понимала: происходит нечто невозможное. Он говорит с ним. И Двалин отвечает. В этом безмолвном диалоге её бесшабашный, вечно болтающий друг внезапно предстал перед ней в новом свете — не как просто весёлый боец, а как мудрая, сострадательная душа, способная достучаться туда, куда не добиться мечом или стрелой. — Поэтому я не бегу. Потому что я вижу не Ужас Бури. Я вижу того, кому больно. И если я могу хоть чем-то помочь… я должен. Это просто… правильно. Он закончил, уставившись в огромный, страдающий глаз. Он не просил ничего. Не обещал невозможного. Он просто… понимал. Двалин больше не спрашивал. Он просто смотрел. А Микеланджело смотрел в ответ, предлагая не решение, не магию, а простое понимание: «Я вижу твою боль. Ты не один.»***
Планирование — это одно. Реализация — совсем другое. Леонардо, подобно синей тени, скользил от укрытия к укрытию, используя каждый камень, каждую кочку. Его катаны оставались в ножнах — шум был сейчас врагом. Два часовых-хиличурла у ближайшей башни замерли, пораженные метко брошенными сюрикенами, и бесшумно осели в траву. Он был уже у грубо сколоченного навеса, под которым стояли зловещие бочки. Запах концентрированного пиро-слайма был едким и сладковатым. Оставалось лишь подобраться, проткнуть одну, поджечь оброненный хиличурлом факел и отступить. Именно в этот момент из-за угла ближайшей хижины, пошатываясь и что-то невнятно бормоча, вышел метачурл. Не с щитом, а с огромным, зазубренным двуручным топором, который он волочил за собой. Он остановился в пяти метрах от Лео, буквально спиной к нему, и начал… чесать затылок своим свободным когтем, сонно оглядывая поляну. Лео замер, вжимаясь в темную древесину навеса. Дышать он почти перестал. Мысль о том, чтобы атаковать, была отвергнута мгновенно — шум падения такой махины поднимет на ноги весь лагерь. Нужно было ждать, пока тот уйдет. Секунды тянулись, как смола. Эола, наблюдающая с возвышения за скалой, сжала рукоять Меча-Пламени так, что костяшки пальцев побелели. Ее ледяной взгляд был прикован к двум фигурам: огромной, беспечной спине метачурла и почти невидимой тени Леонардо. Она мысленно просчитывала траекторию броска, который мог бы сразить монстра в тихую, но шанс был слишком мал. Она лишь наблюдала, готовая в любой миг ринуться в бой, сорвав весь план, но не оставив союзника одного. Леонардо действовал. Его глаза метнулись по земле, нашел небольшой, но увесистый камень. Медленно, плавно, он поднял его. Не для удара по голове. Он прицелился в пространство между двумя хижинами справа от метачурла, туда, где валялась груда пустых глиняных горшков. Камень описал тихую дугу и грохнулся прямо в центр кучи. Раздался сухой, звонкий треск. Метачурл вздрогнул, как от плети, и рыкнул. Он развернулся, подняв топор, и тяжело засеменил на звук, полностью забыв про то, что было у него за спиной. Его внимание было поглощено поиском невидимого нарушителя среди горшков. Лео не стал ждать. Он рванулся к бочкам, выхватив из-за пояса один из своих коротких клинков танто. Острие вонзилось в потемневшее дерево. Густая, светящаяся оранжевая жидкость хлынула наружу, распространяя едкий запах. Он схватил с земли брошенный факел, тлеющий красным угольком. Один взгляд на Эолу — короткий кивок. Он поднес тлеющий конец факела к струе вытекающего пиро-слайма. Что произошло дальше, превзошло все его расчеты. Он ожидал вспышки, огненного шара метра в три диаметром. То, что случилось, было мини-апокалипсисом. Пиро-слайм, видимо, был выдержанной, высококонцентрированной бражкой. Огненный шар, бело-желтый и яростный, рванул не на три, а на все десять метров, мгновенно поглотив не только навес, но и две ближайшие хижины. Грохот был оглушительным. Ударная волна отшвырнула Леонардо, как щепку, несмотря на то, что он уже отпрыгивал. Он кубарем покатился по земле, оглушенный, с заложенными ушами и горящими на спине искрами. Весь лагерь хиличурлов взревел единым гортанным воплем ужаса и ярости. Пламя, жадное и неконтролируемое, сразу начало перекидываться на сухую древесину построек. Хаос, на который они рассчитывали, наступил. Но масштаб этого хаоса грозил поглотить и их самих. Эола, увидев, как огненный гриб поглощает то место, где секунду назад был Лео, на миг потеряла дар речи. Холодный расчет в ее глазах сменился чем-то почти паническим. Но затем она увидела, как фигура поднимается, отряхивается и делает ей отчаянный знак рукой: Действуй! Оказавшись в эпицентре хаоса, который сам же и создал, Леонардо не паниковал. Вокруг, ослепленные яростью и страхом, на него наседали хиличурлы. Десятки когтистых рук, зазубренные дубины, крики, полные ненависти. И тогда он отпустил свои катаны. Клинки, подаренные Дилюком, выскользнули из ножен с тихим, звенящим шипением, будто разрезая сам воздух. Инадзумская сталь блеснула в отражении пожаров не холодным сиянием, а живым, голубоватым отсветом, как будто впитав в себя отблеск молний или глубину океана. Он не стал занимать оборонительную стойку. Он двинулся. Не вперед, не назад — а в поток. В водоворот, где каждый враг был волной, а его клинки — двумя точными, неумолимыми встречными течениями. Это не был бой в привычном понимании. Это было проворное, почти акробатическое уклонение. Лео скользил между ударами дубин, как угорь между камнями. Его шаги были краткими, стремительными, тело постоянно смещалось, вращалось, приседало. Он не блокировал тяжелые удары — он пропускал их мимо себя, используя инерцию противника, чтобы вывести того из равновесия. Его катаны почти не сталкивались с оружием хиличурлов. Они касались. Быстро, точно, безжалостно. Они прочерчивали тонкие, глубокие линии на мохнатых руках, ногах, туловищах. Не смертельные удары, но калечащие, выводящие из строя. Один хиличурл замахнулся огромной дубиной. Лео не отпрыгнул, а сделал шаг внутрь замаха, под самую руку монстра. Один клинок скользнул по внутренней стороне запястья, перерезая сухожилия. Дубина выпала из обмякшей лапы. Второй клинок плавным, почти нежным движением описал дугу и вонзился в бедро. Хиличурл рухнул с глухим стоном. Двое метачурлов попытались взять его в клещи. Лео, не прекращая движения, резко оттолкнулся ногой от спины одного падающего хиличурла, совершив короткий прыжок вверх. В воздухе он перекрестил клинки над головой, отбивая два топора, зашедших на удар сверху, и, приземлившись уже позади метачурлов, провел быстрые режущие удары по подколенным сухожилиям. Гиганты, потеряв опору, грохнулись на землю. Он не стоял на месте ни секунды. Он был постоянным движением, непредсказуемой мишенью, живым смерчем из стали и синей ткани. Инадзумские катаны в его руках пели свою тихую, смертельную песню — не громкий боевой клич, а шепот остро отточенной эффективности. Эола, пробивавшаяся сквозь толпу к центру, к ревущему лавачурлу, не могла не заметить. Ее сфокусированный на цели взгляд на мгновение задержался на Леонардо. В её глазах, обычно полных холодной оценки, мелькнуло неподдельное, профессиональное удивление. «Проворство,» — подумала она. Не сила, не грубая мощь. Чистая, отточенная до абсолюта проворность. Он использует их численность против них самих. Каждое их движение, каждый промах — его оружие. Он не сражается с толпой. Он танцует в ее сердцевине, и каждый его шаг сеет хаос. Это было не рыцарское искусство, которому учили ее. Это было что-то древнее, дикое и невероятно эффективное. Что-то, что рождалось не в залах для тренировок, а в тесных, темных пространствах, где каждый дюйм пространства и каждая доля секунды на счету. И в этих причудливых, парящих движениях, в этой смертельной грации, она увидела отголосок… свободы. Свободы от доспехов, от условностей, от всего, кроме цели и собственного мастерства. На мгновение она даже забыла о своей собственной, унизительной части плана. Она видела воина, полностью слившегося со своим оружием и стихией боя. И в этом была своя, странная красота. Лавачурл, разъяренный пожаром и хаосом, обрушил на Эолу всю свою каменную ярость. Его массивные кулаки, способные раздробить скалу, обрушивались на неё градом ударов. Но Эола не пыталась встретить эту грубую силу лоб в лоб. Она танцевала. Ее движения с тяжелым, почти ростовым двуручным мечом были не просто мастерскими — они были грациозными, почти балетными. Она не рубила — она фехтовала. Меч в её руках казался не громоздкой железкой, а продолжением ее воли, легким, как трость. Она делала выпады, быстрые и точные, клинком не в грудь, покрытую каменным панцирем, а в суставы: локти, колени, запястья. Каждый удар был рассчитан не на пробитие брони, а на нарушение баланса, на отвлечение. Она кружилась вокруг него, как ледяной вихрь, ее волосы и синий плащ мелькали в клубах дыма. Меч описывал в воздухе сложные, экономные узоры, каждый раз находя щель в защите, чтобы оставить на каменной коже неглубокую, но раздражающую насечку. Леонардо, продолжая сдерживать натиск хиличурлов на периферии, не мог не следить за этим поединком краем глаза. И его, как мастера боевых искусств, поражала не только эффективность, но и… эстетика. «Она использует инерцию, — анализировал он, парируя удар дубины и отправляя хиличурла в нокаут ударом рукояти в переносицу. — Вес меча не тянет ее вниз. Она направляет его, как копьё, в конце удара, позволяя ему чуть «потянуть» её за собой, чтобы тут же сменить позицию. Плавно. Без суеты. И меч…» Он невольно отметил, что длинная рукоять и массивное навершие явно были рассчитаны на кого-то повыше и пошире в плечах. Но в ее руках это несоответствие превращалось в преимущество. Она использовала дополнительную длину для увеличения рычага в уколах и широких, сметающих ударах, а вес клинка — для придания невероятной мощи коротким, хлестким взмахам из запястья. «Она заставляет его работать на пределе своей механики, — подумал Лео с профессиональным одобрением. — Это красиво. И чертовски опасно.» — Он почти не чувствует мои удары! — крикнула Эола, отскакивая от очередного размашистого удара кулаком, который вмял землю там, где она стояла секунду назад. На ее лице не было страха, лишь холодная концентрация и легкое раздражение. — Каменная кожа слишком толстая. Нужно искать слабое место, а не царапать броню! — Слабое место там, где мы и договорились! — отозвался Лео, уворачиваясь от брошенного в него камня и сбивая с ног двух хиличурлов низким подсекающим ударом ноги. На лице Эолы на миг исказилась гримаса глубочайшего, почти комического отвращения. Она посмотрела на свой сверкающий, благородный клинок, потом на массивную, покрытую каменными наростами паховую область лавачурла. — Я передумала, — заявила она ледяным тоном. — Это невозможно. Есть ли у него, например, глаза? Или уши? — Глаза слишком маленькая цель, и он их прикроет! — парировал Лео, уже пробиваясь к ней, расчищая путь. — А уши, скорее всего, тоже защищены наростами! Это должен быть мощный, шокирующий удар по большой площади! Только так! Лавачурл, почуяв, что его внимание разделено, рванулся к Леонардо, пытаясь раздавить его всей своей массой. Эола увидела его спину, увидела, как он на мгновение теряет равновесие в этом броске. И в этот миг что-то в ней переключилось. Аристократическая брезгливость была подавлена холодным расчетом. Ее лицо стало каменной маской. Она глубоко, по-спортивному, присела, взяв меч обеими руками, будто готовясь к удару в гольфе. Не изящный фехтовальный выпад, а мощное, базовое движение из плеча. «Если ты кому-нибудь расскажешь, как это выглядело…» — ее шепот был полон такой леденящей угрозы, что, казалось, пламя вокруг на миг пошло на убыль. И она рванулась вперед. Не в прыжке, а в мощном, стремительном рывке, используя всю силу ног и корпуса. Меч, повинуясь ее воле, описал короткую, сокрушительную дугу снизу вверх, прямо в намеченную, унизительную цель. Удар пришелся с глухим, костяным стуком, который был слышен даже поверх треска огня и рева монстров. Лавачурл замер. Его рев оборвался, превратившись в высокий, свистящий, полный невыразимой агонии писк. Его каменные лапы судорожно схватились за низ живота. Эола, уже отпрыгнувшая назад, смотрела на это с выражением такого чистого, неподдельного отвращения, будто только что наступила во что-то неописуемое. Она держала свой меч теперь немного в стороне от себя, как будто он был чем-то заразным. «Твой ход, лидер, — выдавила она сквозь стиснутые зубы, не глядя на Лео. — Забирай кристалл. И, ради всех архонтов, сделай это быстро…» Расчет оказался неверным. Удар, который должен был парализовать, лишь вогнал лавачурла в состояние слепой, неистовой ярости. Боль, невыносимая и унизительная, не отключила его — она взвела его, как курок. Его маленькие, запаленные глазки, налитые кровью, нашли Эолу. В них не было уже ничего, кроме одного желания — растоптать, раздавить, стереть в пыль источник этой адской муки. С низким, булькающим рыком, игнорируя собственное агонизирующее состояние, он рванулся к ней, подняв кулак, способный размазать рыцаря по скале. — Нет! Лео рванулся вперед, оттолкнувшись от земли с такой силой, на какую был способен. Его руки вцепились в грубую гриву, а одна из катан, словно ледоруб, вонзилась в основание шеи, между каменными пластинами. Лавачурл взревел от новой боли, забыв на миг о Эоле. Он затряс головой, пытаясь сбросить незваного седока, но Лео, держась одной рукой за рукоять катаны, словно рычаг, тянул ее в сторону, заставляя гиганта крениться, шататься. — Поиграем в «лошадку»… и всадником буду я! — крикнул Лео, его голос прозвучал резко и вызывающе над общим гулом. И он, продолжая дергать за «рычаг», направил ослепленного яростью и дезориентированного монстра прямо к шаткому загону с лошадьми. Лавачурл, не разбирая дороги, пронесся сквозь него, как таран. Деревянные колья разлетелись щепками. Перепуганные лошади, почувствовав свободу, рванули прочь, растворившись в дыму и хаосе на окраине лагеря. Задача с лошадьми была выполнена. Но теперь Лео ехал верхом на разъяренном каменном урагане. Новым отчаянным движением Лео направил обезумевшего лавачурла прочь от Эолы, прямо в гущу его же сородичей, сея еще больший хаос. — Леонардо, слезай! Слезай быстро! — кричала Эола, но ее голос терялся в общем гуле. Лавачурл метался, тряся головой, пытаясь сбросить наездника, но Лео держался, как репей. Они неслись по долине, пока земля под ногами чудовища не дрогнула и не провалилась. Раздался грохот, треск камня, и они оба — и всадник, и его яростный «конь» — рухнули в темную трещину, внезапно разверзшуюся в земле.***
Утро было прохладным и туманным, типичным для окраин Вольфендома. Дилюк шел впереди, его красный взгляд методично сканировал местность — каждую скалу, каждое искривленное дерево, каждый клочок тумана. Люмин следовала за ним, ее шаги были легкими, а взгляд блуждал между землей и кронами древних сосен в надежде заметить слабый отблеск драконьей слезы. Паймон, как обычно, порхала вокруг, то заглядывая в дупло, то громко рассуждая о том, как здорово будет, когда Двалин освободится и устроит для них персональное воздушное шоу. — Мы исчерпали все точки, отмеченные в городских архивах. Если слезы Двалина и существуют, они не там, где их ищут по старым картам. Четыре группы — четыре разных вектора. Мы охватываем вчетверо больше территории и вчетверо больше вероятных сред обитания элементаля, связанного с драконьей тоской. — говорил Дилюк. — Но что, если кому-то из групп понадобится помощь? — беспокоилась Люмин, её взгляд скользил по сумрачным стволам древних сосен. Лес Вольфендом, даже днём, хранил гнетущую, первозданную тишину. — Каждая группа сбалансирована, — парировал Дилюк. — Сила и стратегия, скорость и смекалка, ярость и… вдохновение. Риск оправдан. — Эй! А как насчет Паймон? — проворчал парящий проводник, пытаясь проложить путь через густую листву. — Паймон — это… ой! Её возглас оборвался внезапно и неестественно. Люмин и Дилюк обернулись как раз в тот момент, когда маленькая фигурка бессильно зависла в воздухе. Между ветвей деревьев, почти невидимая в сером свете, растянулась гигантская, покрытая слоем пыли и хвои паутина. Паймон угодила прямо в ее крайние, самые свежие нити. — Паймон! — Не дергайся! Люмин бросилась к подруге. Дилюк был рядом. Осторожно, клинком, он поддел липкие нити паутины. Она была чудовищно прочной, с волокнами толщиной в овечью шерсть. Липкое вещество облепляло лезвие, и Дилюку пришлось приложить усилие, чтобы перерезать прядь. Люмин помогала руками, осторожно отлепляя упругие, прочные волокна. Наконец, Паймон, вся в пыли и обрывках паутины, вырвалась на свободу с громким «Фух!». — Какая гадость! Кто вообще плетет такие сети? Дилюк не отвечал. Он присел на корточки, разглядывая клочок паутины, который он срезал. Нить быта толщиной с палец. Затем его взгляд обратился на паутину. Она была не просто большой, а неестественно огромной, сплетаясь в узор, покрывавший пространство. — Мне кажется, оно какое-то чрезмерно большое, — сказала Люмин, оценивая паутину. — Да и нити какие-то уж больно прочные. Юноша, дав знак идти следом, двинулся глубже в чащу, туда, откуда, судя по направлению нитей, тянулась основная часть ловушки. Его внимание уже привлекло другое. Белый, почти пушистый кролик лежал на земле у подножия валуна, обвитый толстым слоем той же паутины. Но это было не все. Тело было не просто опутано. Оно было… иссушено. Будто из него высосали все соки, оставив лишь мех и кости, завернутые в мумиифицированную плоть. И не было на нем следов зубов волков или когтей хищной птицы. Смерть была иной — методичной, безжалостной и совершенно чуждой для этого леса. Люмин сдержанно ахнула, прикрыв рот рукой. Паймон в ужасе зажмурилась и спряталась за ее спину. Дилюк, опустился на одно колено. Он не прикасался к тушке, лишь изучал её. Его лицо стало каменным, обратив внимание на шею трупа. На ней зияли два аккуратных, но глубоких прокола, из которых сочилась едкая, темная жидкость. Вокруг не было следов борьбы, только сломанные ветки и вмятина в земле, будто добычу унесли прочь, а затем бросили. — Волки так не убивают, — наконец произнес он, его голос был низким и опасным. — И хиличурлы тоже. У них иная манера… и иные инструменты. Эти проколы — от жвал. Очень больших жвал. — Что ты имеешь в виду? — спросила Люмин, инстинктивно прикрывая Паймон, которая дрожала у неё за спиной. Он поднял взгляд, медленно окидывая взглядом опушку леса. Его взгляд, привыкший замечать несоответствия, уловил странное: неестественную тишину. Даже птицы не пели здесь. — В этом лесу столетиями живут волчьи стаи. Они — его хозяева, но что-то новое пришло. Или… пробудилось. — Паук? — робко предположила Паймон, глядя на исполинскую паутину, фрагменты которой еще висели на соседних ветвях. — Не просто паук, — поправил Дилюк, вставая во весь рост. — Паутина такого размера и прочности… Если это паук, то он должен быть величиной с повозку. Ну, с упряжную лошадь… Паймон издала тонкий писк ужаса. Люмин побледнела: — Но как такое могло появиться здесь, под Мондштадтом? — Вот в чём вопрос. Пришествие такого существа не может быть случайным. Оно могло быть привлечено аномалией или что-то в этом роде… — он посмотрел прямо на Люмин, и в его глазах вспыхнула холодная догадка. — …Энергией драконьей слезы. Она может быть причиной всего этого хаоса. Пробуждением кошмара, который мы пока даже не видим целиком. Ветер, доносящийся с озера, внезапно донес до них новый звук. Глухой, отрывистый, словно сухие ветки ломаются под чьей-то тяжестью. Но не с тропы. Сверху. С густого переплетения крон старых сосен. Они подняли головы. Там, в пятнистой тени хвои, между двумя мощными ветвями, колыхалось нечто огромное и темное. Не птичье гнездо. Не скопление мха. Это была лишь малая часть сооружения — начало гигантской, упорядоченной сети, полотнище которой уходило вглубь лесной чащи. — Давайте вернёмся, пока не поздно, — предложила Паймон. — Не люблю пауков, особенно тех, что ростом больше Паймон… — Не переживай, — решил ее успокоить Дилюк. — Просто держитесь ближе ко мне и смотрите теперь не только под ноги.***
Очнулся он от пронизывающего холода. Воздух вырвался из легких облачком пара. Он лежал на груде холодного, влажного щебня. Вокруг царил мрак, нарушаемый лишь призрачным, бирюзовым свечением. Он поднял голову. Они были в пещере. Но не в обычной. Стены и потолок были покрыты толстыми, идеальными сосульками инея и мерцающего голубого льда. Воздух был настолько холодным, что обжигал легкие. А в центре пещеры, на небольшом возвышении из чистейшего льда, росло Нечто. Это был цветок, но цветок из другого мира. Крио Папоротник. Его стебель и листья были выкованы из хрупкого, прозрачного льда, а сердцевина пульсировала мягким, гипнотическим синим светом. Он был прекрасен, нереален и смертельно опасен. Покой этого магического создания, питавшегося холодом и уединением, был грубо нарушен. — Какого… И тут, с противоположной стороны груды щебня зарычало. Лавачурл поднимался. Каменные пластины на его теле были покрыты инеем, из раны на шеи сочилась темная жидкость, но ярость в его глазах не утихла. Кристалл Двалина на его шее, ранее алый, теперь мерцал тревожным, неровным светом, будто реагируя на близость крио-энергии. — Не, ну вы серьезно? Леонардо медленно встал, ощупывая ушибы и ссадины. Он оказался в ледяной ловушке. Перед ним — разъяренный каменный монстр, за спиной — пробуждающееся магическое растение, чьи ледяные щупальца уже начинали шевелиться, издавая тихий, зловещий хруст. Два врага. Две стихии: яростный камень и безмолвный, убийственный холод. И он — между ними, с катаной и телом, просящим пощады. — Да вы издеваетесь… Его разум, однако, уже работал, анализируя: холод замедляет. Камень хрупок при резком перепаде температур. Кристалл реагирует на энергию… Хаос в ледяной пещере достиг апогея, когда лавачурл с рёвом бросился на Лео, но по инерции налетел на хозяина пещеры. Крио Папоротник, словно живой, разъяренный шторм, хлестал лавачурла щупальцами изо льда, которые звенели, как разбиваемое стекло, о его каменный панцирь. Тот в ответ глухо ревел и молотил по ледяным образованиям своими кулачищами, от чего свод пещеры содрогался, а с потолка сыпалась ледяная и каменная крупа. Лео сумел отойти в сторону, став теперь наблюдать за ходом поединка хищного растения и чудовища. В эту безумную круговерть, как снежинка в бурю, спустилась Эола. Планер, подарок Эмбер, позволил ей бесшумно приземлиться рядом с Леонардо, который прислонился к ледяной стене, оценивая ситуацию. Её появление было столь же неожиданным, сколь и своевременным. — Падение в пропасть с последующей битвой стихий, — произнесла она, её голос сух и полон ядовитого сарказма, — Это была следующая блестящая часть твоего стратегического гения, Леонардо? Или тебя просто понесло? Лео даже не обернулся. Его взгляд был прикован к центру бури, к алому кристаллу на шее лавачурла. — Импровизация, — коротко бросил он. — Ищи выход. Свод нестабилен. С каждым ударом гиганта по ледяным щупальцам, по стенам, по полу, пещера отвечала глухим стоном. Гео-энергия, заключенная в его ударах, раскалывала не только лёд, но и саму скальную породу. Трещины, как черные молнии, расходились по стенам. — Его удары, — заметила Эола, её аналитический ум работал параллельно с его. — Они разрушают всё вокруг. Безумно, но… это можно использовать. Нужно направить его ярость. — На опору, — мгновенно отозвался Лео, кивнув в сторону массивного ледяного сталагмита, слившегося со сталактитом в грубую, но прочную колонну, поддерживавшую часть потолка рядом с самим Папоротником. — Подведи его туда. Я отвлеку растение. План был безумен, но иного выбора не было. Эола метнулась вперёд, не к лавачурлу, а мимо него. Её меч чиркнул по одному из основных щупалец Крио Папоротника, не нанося серьёзных повреждений, но привлекая внимание. Растение, почувствовав новую угрозу, развернулось, и из его сердцевины вырвался сноп ледяных игл. Эола, отпрыгнув, увела этот ледяной шквал прямо на лавачурла. Холодные осколки зазвенели о камень. Для гиганта это стало последней каплей. Забыв на миг о первоначальной цели, он с рёвом обрушил всю свою мощь на источник холода. Его кулак, сгусток чистой Гео-энергии, со страшной силой обрушился на основание ледяной колонны. Раздался звук, будто ломается хребет горы. Колонна рассыпалась в алмазную пыль. Потолок над Крио Папоротником, лишившись опоры, прогнулся и с грохотом рухнул вниз, погребая магическое растение под тоннами льда и камня. В этот миг всеобщей дезориентации Леонардо сделал свой ход. Он не побежал, а исчез с места, чтобы появиться уже на спине гиганта. Не пытаясь драться, он вцепился одной рукой в каменный выступ, а другой схватил верёвку с кристаллом и рванул изо всех сил. Жилы на его руке вздулись, сухожилия на шее лавачурла натянулись и с треском лопнули. Алый кристалл, тёплый и тяжёлый, оказался в его ладони. — Есть! — закричал он, спрыгивая вниз. — Бежим, скорей! Они рванули, не оглядываясь. Пещера рушилась за их спинами, погоняя их рёвом камнепада. Тоннель вёл вверх, был сырым и скользким. Свет впереди становился ярче, но это был не солнечный свет — он был холодным, синеватым, отражающимся. Они выскочили на узкий карниз, врезанный в отвесную скалу. Впереди простиралось бескрайнее, бирюзовое море, усыпанное солнечными бликами. Позади — только нарастающий грохот. Вниз — двадцать, а то и тридцать метров абсолютно вертикальной скалы до воды. Вариантов не было. Обрыв позади них уже осыпался, каменный выступ под ногами трещал по швам. — Доверяешь высоте? — крикнул Лео, делая первый шаг для разбега. — Ненавижу её! — отозвалась Эола, но её ноги уже несли её следом за ним. Они оттолкнулись от края в последний возможный миг, когда карниз с грохотом обрушился вслед за ними. На секунду повисли в воздухе, в тишине между грохотом падающих камней и шепотом ветра. Затем холодные, солёные объятия моря поглотили их… Соленая вода, холодная и тяжелая, выплеснулась из их одежд вместе с последними остатками адреналина, когда они выползли на гальку пустынного берега. Леонардо, тяжело дыша, разжал кулак. На его мокрой ладони, среди мелких царапин и песчинок, лежал алый кристалл. Он мерцал в солнечном свете, словно живой уголек, излучая слабое, но ощутимое тепло. Усталое лицо черепахи озарила широкая, победоносная улыбка. — Получилось, — выдохнул он, больше для себя. — Мы сделали это! Первая слеза! — Сделали? — раздался рядом ледяной, ровный голос. Эола стояла, отряхиваясь с видом человека, наступившего во что-то неописуемое. Её безупречная белая рубашка и синий плащ превратились в мокрые тряпки, волосы слиплись, а лицо, обычно бесстрастное, искажала гримаса глубочайшего, самого аристократичного негодования. — Давайте перечислим, что именно мы «сделали», — начала она, выжимая воду из манжета с такой силой, будто хотела вывернуть ткань наизнанку. — Твой «план» с ударом по анатомической слабости противника провалился с оглушительным треском, лишь разъярив его до состояния слепой ярости. Вместо быстрой нейтрализации угрозы мы получили хаос, в ходе которого оба провалились в расщелину, едва не разбившись насмерть. — Вообще-то, я провалился, — поправил тот. — И, кстати, лошадей нам удалось освободить. — Да, но наши лошади, данные нам Дилюком, разбежались, — отметила она. — В лучшем случае они найдут дорогу в поместье сами, в худшем — станут добычей диких зверей или хиличурлов. Она сделала паузу, чтобы сбросить с сапога комок тины. — Затем мы оказались в запертой ледяной пещере с пробудившимся Крио Папоротником, магическим существом, способным заморозить нас насмерть одним касанием. Мы устроили там такой катаклизм, что чуть не погребли себя под обвалом. Затем мы промокли до нитки, пропахли дымом, солью и… — она брезгливо сморщила нос, — …чем-то ещё. И мы сейчас находимся неизвестно где, без лошадей, с одним-единственным артефактом, добытым ценой разрушения половины ущелья. Это ты называешь «сделали»? Леонардо выслушал её тираду, его улыбка не исчезла, но стала немного виноватой. — Эола, я понимаю твоё разочарование. План действительно… отклонился от первоначальных параметров. Но посмотри на факты: мы живы и не получили серьёзных ранений. Мы добыли кристалл. Миссия выполнена. В балладах никогда не пишут про промокшие носки и сбежавших лошадей. Пишут про победу над чудовищем и добычу магического артефакта. У нас есть и то, и другое. — Баллады, — фыркнула Эола, отворачиваясь от него и направляясь к зарослям колючего кустарника выше по берегу. — Баллады пишут бездарные поэты, у которых не хватает ума понять разницу между славной победой и гротескным фарсом, в который ты превратил эту вылазку. Она скрылась за кустами, и оттуда донёсся звук выжимаемой ткани и её приглушённый, ядовитый голос: — И я ещё не решила, что унизительнее: тот удар, который ты заставил меня нанести, или то, что он не сработал. Или то, что я теперь вынуждена выжимать свою одежду, как простая прачка, посреди дикого берега, пока ты стоишь и улыбаешься этому проклятому камню! А теперь сделай милость — помолчи! Леонардо вздохнул, осторожно убирая кристалл в поясную сумку. Он смотрел на море, на скалы, на заросли, где скрылась разгневанная рыцарь. Она была права во многом. Всё пошло не по плану. Но они выжили и были на шаг ближе к цели.***
Венти брёл по опушке, наигрывая на лире рассеянную, весёлую мелодию, которую сочинил про упирающегося Рафаэля и «звёздную пыль, что упорно не хочет падать». Но ветер, игравший его зелёными косами, принёс новый запах. Легкомысленная улыбка соскользнула с его лица. Он замер, и пальцы сами собой сменили весёлый мотив на старую, почти забытую напевность — мелодию, в ритме которой когда-то шагали легионы и ревела чужая магия. Воздух пах гарью, едкой паутиной и… смертью. Он углубился в чащу, и его глаза, цвета неба потемнели, будто сгустились тучи. Повсюду виднелись следы: обрывки неестественно толстой, серой паутины на кустах, высушенные, как пергамент, тушки мелких зверьков, а в одном месте — содранная с дерева кора с глубокими, ядовитыми царапинами. «Акромантулы, — пронеслось у него в голове. — Откуда доброй земле взялись эти поганые твари?» Он помнил. Помнил их шелестящий, щелкающий говор и то, как гас свет в глазах тех, кого они утаскивали в свои норы. Помнил гулкую тишину их подземных пещер, липкий блеск огромных глаз в темноте. Их резкий, пронзительный визг — тот звук, что издают эти твари, когда их лапы ломаются, а тела обращаются в пепел под безжалостным натиском божественной силы. И то, как их щёлкающие голоса умолкли навсегда под сокрушительной мощью бурь и камней в эпоху, когда боги ещё ходили по полям сражений. Их истребили. Должны были истребить до конца. Но теперь они здесь. В лесах, над которыми должен был нестись только свободный ветер и пение птиц. По его лицу, обычно озарённому улыбкой, пробежала тень. Не печали, а гнева. Он отвернулся, позволил себе раствориться в песнях и вине, а пока его не было, тени прошлого выползли на свет. Венти сжал гриф лиры так, что костяшки пальцев побелели. Легкомысленный бард куда-то испарился. В его позе, в его взгляде появилась непривычная острота, тысячелетняя усталость и готовность. Он был струной, натянутой до предела. Именно в этот момент он их увидел. Несколько тёмных, стремительных силуэтов, размером с крупную собаку, промелькнули среди деревьев. Они не рыскали в поисках добычи. Они целенаправленно и быстро двигались на юго-восток, прочь от Вольфендома. Туда, где воздух всегда отдавал металлом и старым страхом. Туда, где ветер боялся заходить. В Логово Ужаса Бури. Венти не двинулся с места, но ветер вокруг него вдруг стих, наступила мёртвая, давящая тишина. — Интересно, — прошептал он, и его голос звучал уже не как голос барда, а ровно, холодно и без единой ноты веселья. — Бегут с пожара… или спешат на новый пир?***
Тишину на берегу нарушал только шум прибоя да отдаленный крик чаек. Леонардо стоял, прислонившись спиной к шершавому стволу старой сосны, старательно глядя в сторону моря и давая Эоле уединение. Из-за дерева доносились звуки выжимаемой ткани и сдержанные, недовольные вздохи. Он вздохнул, потер затылок и, не оборачиваясь, громко сказал: — Эола, мне… действительно жаль. За тот удар. И за всё, что последовало… Я поставил тебя в ужасно неловкое положение. И я даю тебе слово — ни одна живая душа об этом не узнает. Я унесу это в могилу. Из-за дерева наступила пауза, а затем раздался её голос, на этот раз не просто холодный, а отточенный, как лезвие, и полный ядовитого сарказма: — О, как трогательно. «Унесу в могилу». Какая глубокая, почти варварская преданность. Позволь же мне, как представительнице рода, пусть и отрёкшейся, просветить тебя. Настоящий мужчина, желающий принести извинения благородной даме, которую он втянул в… вакханалию некомпетентности и дурного вкуса, делает это должным образом. Он не бубнит спиной к ней, а подходит, соответствующим образом одетый, что в нашем случае, увы, невозможно, склоняет голову, кладёт руку на сердце и произносит: «Милэди, приношу глубочайшие свои извинения за причинённое неудобство и недостойное обращение. Моё поведение было непростительным, и я целиком полагаюсь на ваше великодушие». Так принято в цивилизованном обществе. Лео закатил глаза, но, понимая, что по-другому не отделаться, решил сыграть по ее правилам. Он отступил от дерева, повернулся к нему (все еще сохраняя дистанцию и не глядя за него), выпрямился во фрунт и положил ладонь на грудь. Его голос, когда он заговорил, нарочито изменился, став более плавным, почти театральным. — Сударыня Эола Лоуренс, рыцарь Ордо Фавониус и наследница славного рода, примите мои глубочайшие и искреннейшие извинения. Моя тактическая задумка оказалась недостойной вашего мастерства и привела к компрометации вашей аристократической особы в ходе выполнения миссии. Я признаю нанесенный ущерб вашему достоинству и обязуюсь, в качестве искупления, не только хранить вечное молчание о неловких деталях сего предприятия, но и впредь прислушиваться к вашему безупречному стратегическому чутью. — он закончил, едва сдерживая саркастическую ухмылку. Он закончил свой «спектакль» и замер в ожидании. Из-за дерева не последовало ни звука. Тишина затянулась. Лео уже начал беспокоиться, не перегнул ли он палку. — Перестань. Ты звучишь, как Кэйа, когда он пытается подкатить к служанке или одной из своих подружек на улице. Это… неловко. Ты… не должен был извиняться за то, что последовало после. Лео нахмурился. — Прости? — За то, что ты прыгнул на него, чтобы отвести удар от меня. — она говорила медленно, с трудом. — Это был… адекватный тактический ход. Рискованный, безрассудный, но отважный. Я… признаю это. И… — голос стал почти шёпотом, — …и, возможно, я тоже была не совсем права. В своей… критике. Мы получили артефакт и остались живы. В конечном счёте, это главное. Леонардо удивлённо приподнял бровь. Это было максимальное признание и благодарность, на которую была способна Эола. В нём не было ни капли тепла, но была холодная, честная оценка фактов. И, возможно, даже крупица уважения. — Значит, мы квиты? — осторожно спросил он. — Ни в коем случае, — тут же парировала она, и в её голосе снова появилась знакомая сухость, но уже без прежней ярости. — Ты всё ещё обязан молчать. Помимо этого у меня появилось ещё больше причин тебе отомстить. А если бард вдруг захочет узнать детали этого приключения, я всё расскажу ему сама. Понятно? — Как скажешь. — А теперь отвернись ещё раз. Мне нужно надеть это… высохшее не до конца безобразие и подумать, как нам выбраться отсюда. Дилюк будет не в восторге от потери лошадей. Лео, улыбаясь, повернулся обратно к морю, в кармане его пояса тихо пульсировал тёплый алый кристалл.
Примечания:
Как думаете, чего не хватает в мире игры Геншин Импакт кроме лошадей?
