Глава 31. Арагог
17 января 2026 г., 20:02
"Мы помощи не просим
У каждого из нас их 8"
Джуманджи (фильм)
***
Тишина на поляне, наполненная хрупким пониманием между Микеланджело и Двалином, была внезапно разорвана. Воздух сгустился, запахло пылью и холодным камнем. — Довольно. Голос был шипящим, металлическим и полным неоспоримой власти. Из тени деревьев выступила фигура, словно высеченная из тёмного гранита. Её каменная форма была безупречна и неподвижна, лишь в глазницах тлел зловещий красный свет. На её груди тускло светился медальон — источник её оживления. — Напрасно тратишь слова, земноводный червь. Его воля уже не его. Дракон теперь служит истинному господину. Его ярость — наш инструмент, — её голос был лишён эмоций. Она повернула каменное лицо к Двалину и приказала: — Убей этого жалкого мутанта. Над поляной повисла тяжёлая пауза. Но вместо того чтобы развернуться, Двалин издал такой рёв ярости и боли, что задрожала земля. Это был не просто рык — это был отказ. Актом чистой, истощающей волю силы он отверг приказ. Гул от его крыльев превратился в оглушительный удар, и он взмыл в небо и исчез вдали, оставив после себя лишь клочья бурного ветра. Серпиенте замерла. На её каменном лице невозможно было прочесть выражение, но весь её вид источал ледяную, безмолвную ярость от неповиновения. — Я недооценила тебя. Придется это исправить. Она двинулась к нему, её шаги были неспешными и неотвратимыми. Микеланджело, всё ещё безоружный, отступил на шаг, понимая, что против её каменной плоти и клинков его навыков врукопашную будет недостаточно. — Пошла прочь! Пылающий снаряд с свистом врезался в каменное плечо Серпиенте, отскочив с искрами, но заставив её замедлить шаг. Эмбер вышла из укрытия, лук в её руках был снова натянут, а в глазах горела решимость. — Отойди от него! — крикнула она. В воздухе с резким жужжанием материализовался её верный компаньон — Барон Зайчик. Механический кролик приземлился между ней и генералом, готовый к атаке. — Ещё один шаг и тебе придется иметь дело со мной! Серпиенте лишь склонила голову, рассматривая новую помеху. — Смело… и безрассудно, — заключила она. Затем, не повышая голоса, отдала приказ в пустоту: — Избавьтесь от них. Из-за деревьев, из-за скал на поляну вышли десятки хиличурлов. Это была не случайная орда — они двигались с пугающей координацией, ведомые чужой волей. Эмбер и Микеланджело встали спиной к спине. Исход битвы казался предрешённым, когда над головами хиличурлов раздался новый, театральный голос: — Во тьме отчаяния, являюсь я, Фишль, Принцесса Сумерек! И верный мой компаньон, Оз, внемлет зову моей судьбы! С громким карканьем и взмахом чёрных крыльев, огромный ворон спикировал в самую гущу монстров, отбрасывая их ударами клюва и когтей. Вслед за ним, грациозно приземлившись на ближайший валун, спустилась сама девушка. В развевающемся чёрно-фиолетовом платье, с замысловатым глазом-протезом, она выглядела как персонаж из готической сказки. — Злодейке каменной и её презренной свите не одолеть союз, скреплённый звёздами! — провозгласила Фишль, целясь из своего элегантного электрического лука в Серпиенте. Генерал, видя, что ситуация изменилась, а её основной «инструмент» улетел, не стала ввязываться в затяжную битву. Она метнула на прощание ледяной взгляд на троицу. — Это не конец. Истинный господин получит то, что хочет, — произнесла она и, словно растворившись в тени скал, исчезла. Хиличурлы, лишившись руководства, быстро рассеялись. На опустевшей поляне воцарилась тишина. Эмбер опустила лук, тяжело дыша. — Фишль! Спасибо, ты появилась как никогда вовремя! — Фрейлейн Эмбер! — Фишль сложила лук и сделала театральный реверанс. — Моё Сумеречное Око узрело проблеск жестокой судьбы. Я не могла остаться в стороне. Её взгляд упал на Микеланджело, и её единственный глаз загорелся любопытством. — О! А сие диковинное существо… Не кроется ли в нём душа благородного воина, заточенная в оболочке исполинской, говорящей черепахи, что сопровождает одиноку странницу и ее компаньона? Микеланджело, всё ещё оправляясь от шока, уставился на девушку, затем перевёл взгляд на ворона Оза, который важно уселся ей на плечо. Он наклонился к Эмбер и прошептал, явно смущённый и озадаченный: — Эм… А с её… голосом в голове всё в порядке? Или это такой местный… стиль? Эмбер тихо захихикала, приложив палец к губам. — Ш-ш-ш! Это… её особый способ выражать себя. Она просто очень артистичная и живёт в… ну, в очень сложном и драматичном внутреннем мире. Все её так понимают. Она говорит о себе в третьем лице, сочиняет всем эпитеты… но под всем этим — одно из самых добрых и отважных сердец в Мондштадте. И Оз её прекрасно понимает. Услышав своё имя, ворон каркнул, будто подтверждая слова Эмбер. — Ясно… Но, откуда она нас знает? Фишль, поправляя перчатку, ответила на невысказанный вопрос Микеланджело её обычным, возвышенным тоном. — Неужто ты полагаешь, о Панцирный Странник, что наше с Озом Сумеречное Око впервые ныне узрело твой необычайный облик? — она горделиво подняла подбородок. — Нет. Тени твои и твоих сородичей уже падали на священные камни Руин Тысячи Ветров, когда вы, сплетая нити судьбы с Бледным Пламенем (Беннетом), низвергали в прах древнего Стража! Мы наблюдали из сокровенных теней. Микеланджело осторожно кивнул, всё ещё не решаясь сделать какое-либо заключение. Ворон Оз, сидевший на плече Фишль, каркнул — звук был резким и куда более «земным», чем речь его хозяйки: — Она права. Видели вас тогда. Четверо, как вы, да ещё Искательница и её спутница. — голос Оза, доносящийся, казалось, ниоткуда, был низким, хриплым и удивительно трезвым. — Сначала решили — новая угроза. Неизвестные существа с оружием. Заклинание Принцессы Сумерек было готово обрушиться на вас, как гром среди ясного неба. Мы проследили за вами до города. Микеланджело наконец перевёл взгляд с Фишль на ворона, его подозрительность теперь сместилась в сторону птицы, говорящей человеческим языком, но куда более логично. — Но слухи, — продолжил Оз, — Всё расставили по местам. «Герои, что вернули Небесную Лютню», «Странники, что ищут слёзы дракона, чтобы спасти Двалина». Цель благородна. Значит, и союзники потенциальные, а не враги. Принцесса Сумерек сочла возможным явить себя, когда узрела твою беспомощность перед каменным чудовищем. Фишль кивнула, принимая эту практичную интерпретацию как должное. — Верно. Нити судеб сплелись в угрожающий узор, и моё вмешательство было предопределено звёздной хартией! Микеланджело почесал затылок, с облегчением взглянув на Эмбер. — Значит, она не… — он покрутил пальцем у виска, — …а просто… очень, очень креативно подходит к… ну, ко всему? Эмбер рассмеялась, снимая напряжение. — Да, именно так, Майки! Она видит и замечает то, что другие пропускают. Просто… у неё свой уникальный способ всё это описывать. И Оз всегда рядом, чтобы помочь… ну, перевести, если что. — Перевести?! — возмущённо воскликнула Фишль, но в её глазах сверкнула искорка. — Моё слово — это кристальная поэзия бытия! Но… да будет так. Благодарю за пояснение, о Верная Подруга. — Она повернулась к Микеланджело. — Итак, Панцирный Воин. Теперь, когда тени отброшены и намерения явлены, поведай Принцессе Сумерек: какую роль в этой тёмной саге играет та каменная злодейка? И почему Дракон Ветров, чьё сердце должно петь в унисон со свободой, внимает её приказам?***
Лес Вольфендом сомкнулся за ними, словно гигантская зеленая пасть, поглотив дневной свет. Тишина здесь была иной — не безмолвной, а притаившейся. Воздух, густой от запаха гниющих листьев и влажной земли, резал ноздри едкой нотой чего-то чужеродного, горького и липкого — запахом паутины и яда. Дилюк шел впереди, каждый шаг был осторожен и выверен. Люмин следовала за ним, её ладонь уже лежала на рукояти меча, готового выслизеуть из ножен в любой момент. Паймон, притихшая и необычно серьёзная, жалась к её шее, широко раскрытыми глазами вглядываясь в сумрак. Щелчки в кронах деревьев участились. Теперь они слышали не только их — где-то впереди, в чаще, раздавался приглушенный, влажный звук, похожий на рвущуюся ткань. Дилюк поднял руку, замер. Он кивнул на просеку впереди, где стволы деревьев расступались, образуя мрачную, плохо освещенную поляну. Там, в центре, склонилась над чем-то темным высокая, сгорбленная фигура. Они затаили дыхание. Фигура принадлежала юноше, но в его осанке, в остром, животном внимании, с которым он изучал землю, было что-то волчье. Густая серая грива волос падала на плечи, сливаясь с шкурой на плечах. Его одежда — лоскутья кожи и меха — казалась продолжением леса. Он что-то тихо рычал, низкий, угрожающий звук, исходящий из самой глубины груди. Перед ним, растянувшись на бурой от крови траве, лежал волк. Огромный, степной вожак, но и он пал жертвой того же ужаса, что и кролик: тело было обездвижено и опутано толстыми, затвердевшими нитями паутины, а на шее зияли два роковых прокола. Паймон едва сдержала вскрик. Люмин инстинктивно шагнула вперед, чтобы заслонить ее. Шорох выдал их. Фигура вздрогнула и обернулась с молниеносной, хищной быстротой. В полумраке горели два уголька — его глаза, но не только они. Мерцало украшение: шершавый, темно-фиолетовый камень, от которого исходило слабое, зловещее потрескивание. Электро Глаз Бога. В ту же секунду взгляд незнакомца упал на Дилюка. И остановился на красном камне, висевшем у пояса владельца «Рассвета». На Пылающем Оке Глаза Бога, что отвечал тихим, алым свечением, будто почуял родственную силу. Рычание оборвалось. Незнакомец медленно выпрямился. В его взгляде больше не было чистой ярости — лишь ледяное, изучающее подозрение. Он говорил на языке людей, но его голос был хриплым, с грубыми, волчьими обертонами. — Запах дыма и стали… и запах чужаков. Вы пришли смотреть на смерть? Или принесли её? — его нос дрогнул, учуяв запах паутины на их одежде. Дилюк не опустил меч, но и не сделал угрожающего движения. Его красные глаза встретились с фиолетовыми. — Мы ищем причину. — его голос был ровным, как клинок. — Это твой зверь? Лицо незнакомца исказила гримаса боли и гнева. — Мой соплеменник. Вожак севера. Его клыки рвали глотки чудовищам с Ледяной горы. Его когти… — Он резко оборвал себя, снова склонившись к телу. — А теперь он лежит здесь, опутанный липкой гнилью, высосанный, как пустая шкурка. Это не честная смерть в бою. Это осквернение. Он провел рукой по шерсти волка, и его пальцы сжались в кулак. —Я пришел по зову стаи. По тропе ярости и горя. Чтобы найти виновника. И разорвать его, — его взгляд снова уперся в Дилюка, затем перешел на Люмин. — А вы? Кто вы, чтобы бродить по землям волков с огненным оком на поясе и… — он принюхался к Люмин, и в его глазах мелькнуло внезапное, дикое узнавание. — …и с запахом чужих ветров и звездной пыли? Стая шепчет об одной. О страннице без воспоминаний, что сражается с тенью дракона. Люмин, удивленная, кивнула. — Это я. Мы пытаемся спасти Двалина. — Спасти? — Рейзор (ибо это был он) фыркнул, но в его тоне уже не было прежней враждебности. Было тяжелое, неохотное уважение. — Борьба с ветром и проклятиями… Бесполезный труд, но смелый. Волки ценят смелость. Даже глупую, — он ткнул пальцем в Глаз Бога у пояса Дилюка. — А этот камень… он кричит о силе, оплаченной кровью. Твоя кровь или чужая — неважно. Ты не будешь бежать от битвы. Дилюк медленно кивнул, наконец опуская меч, но не убирая его в ножны. —Мы считаем, что виновник — акромантул, древний паук-людоед. Его пробудила или привлекла энергия, которую мы ищем. Слеза дракона. Он убивает все, что движется в его новом доме. Твоих волков. Рейзор задумался. Он снова посмотрел на тело вожака, затем на густую чащу, откуда доносились те самые, леденящие душу щелчки. Его фиолетовый Глаз Бога вспыхнул слабой, яростной искрой. — Логика охотника прямая, как копье. Тварь здесь. Она убивает моих. Она может угрожать всему лесу… а значит, и моему дому. — он повернулся к ним, и в его позе уже не было угрозы, лишь готовая к прыжку, собранная мощь. — Ваша битва с драконом — ваше дело. Битва с этим… пауком — теперь мое. Но тропы в лесу могут пересекаться. Дилюк обменялся взглядом с Люмин. В ее глазах он прочел согласие. — Объединим усилия, — сказал Дилюк. — Ты знаешь лес, как свои пять пальцев. Мы знаем, что ищем и с чем можем столкнуться. Вместе шансы найти и уничтожить чудовище выше. Рейзор долго смотрел на него, будто взвешивая его дух. — Хорошо. Вожак дыма и стали и странница с неба, — он кивнул, резко и коротко. — Мы будем охотиться вместе. Но знайте: в этой охоте я веду. Вы следуете за мной. И не отставайте, — он обнажил свои когти — не метафору, а настоящие, длинные и острые, на которых заиграли фиолетовые зарницы Электро. — Я поведу вас к его логову. А там… посмотрим, не светится ли в глубине его норы то, что вы ищете. Он беззвучно развернулся и шагнул в чащу, растворяясь в тенях. Дилюк, Люмин и Паймон, не сговариваясь, двинулись следом.***
Дорога обратно к поместью «Рассвет» пролегала через живописные холмы, но мысли троицы были далеко от пейзажей. После вопроса Фишль о роли Серпиенте Микеланджело, получив одобрительный кивок Эмбер, решился на краткий, но насыщенный рассказ. Об их рождении, о городе, о их войне с Фут и Крэнгами, о древнем зле, что зародилось ещё три тысячи лет назад в их мире, о воине Яотль и его генералах, о проклятии бессмертья и тринадцати ужасных монстрах, которые Яотль, желая искупить вину и снять проклятие, собрал, чтобы отправить обратно в иной мир, о том, как они с братьями помогли, тем самым победив четырёх генералов и дав Яотлю долгожданный покой. — О, какие витиеватые узоры судьбы! — воскликнула она, прижимая руку к груди. — Твоё прошлое, о Панцирный Странник, подобно эпической поэме, написанной кровью и сталью на свитках вечности! — Всё это, конечно, очень героически, — хриплым, но ясным голосом вступил Оз, сидевший у неё на плече. Его зоркий взгляд был устремлён на Микеланджело. — Но это не отвечает на главный вопрос. Ты рассказал, откуда вы и что делали, но не зачем пришли сюда, в Тейват. Что привело именно вас, воинов из иного мира, в наши земли? Вопрос повис в воздухе. Эмбер с любопытством посмотрела на друга, а Микеланджело замер, будто ища под ногами невидимую спасительную крышку люка. «Ну вот, приплыли… — засуетились мысли в его голове. — Не могу же я сказать, что я просто захотел сыграть в новую популярную игру! Они подумают, что у меня не все пельмешки в сиропе!» Микеланджело замедлил шаг, глядя на расстилавшуюся перед ними долину, окрашенную в цвета заката. Шутливый ответ застрял у него в горле. Перед этими людьми, рискнувшими жизнью за него, хотелось хоть крупицы искренности. — Честно? — начал он и его обычно звонкий голос стал тише, задумчивее. — Мы сами не до конца понимаем, что произошло. Одна секунда — мы были дома, следующая — вспышка света, странное ощущение, будто тебя тянет через гигантскую трубу для боулинга… и мы здесь, — он слабо ухмыльнулся. — Может, это карма за то, что мы как-то съели последнюю пиццу пепперони без Сплинтера. Но затем его улыбка потускнела, уступив место редкой для него серьёзности. — А может… — он обернулся, глядя туда, где скрылся Двалин, а затем в сторону, где исчезла Серпиенте, — …может, это и не случайность вовсе. Может, кто-то или что-то привело нас сюда. Именно сейчас. Когда древнему духу ветра, защитнику целого города, нужна помощь больше всего. Когда в вашем мире, из ниоткуда, появляются каменные воины из нашего старого кошмара. Такие совпадения… — он покачал головой. — Я в них не верю. Я верю в пиццу, в братьев и в то, что мы почему-то всегда оказываемся там, где мы нужны. И сейчас… похоже, мы нужны здесь. Наступила пауза, наполненная лишь шелестом листьев и отдалённым карканьем ворон. Фишль смотрела на него, и её единственный видимый глаз, обычно сияющий театральным драматизмом, сейчас был глубоким и внимательным, как поверхность ночного озера. — Не каждому смертному дано постичь все тайные пружины и шестерёнки мироздания, что привели его на ту или иную тропу, — наконец произнесла она, и её голос звучал негромко, почти задушевно, лишённым обычной патетики. — Порой сама судьба, эта великая и капризная ткачиха, облекает свои веления в покров тумана. Не для того, чтобы сбить с пути, но чтобы испытать твёрдость духа, чистоту намерений и готовность сердца путника идти вперёд, даже не видя конечного пути. Она сделала шаг ближе. — И потому вопрос, о достойный Михаэль Анджело, лежит не в плоскости «почему», а в сфере «для чего». Для чего твоя стезя привела тебя сюда и сейчас? И твой ответ, и деяния твои, и ярость дракона, отвергшего приказ ради тебя… всё это говорит громче любой хроники. Ваше «для чего» сияет благородством, как одинокая, но непокорённая звезда в самый чёрный час сумерек. Для Принцессы Сумерек… этого более чем достаточно. Оз, летевший рядом, каркнул. Звук был не одобрительным, но и не осуждающим. — Логика действий перевешивает тайну происхождения. Вы сражаетесь за правильную сторону. Пока это так — ваши секреты ваши, — он повернул клюв к Микеланджело. — Но если эти «шестерёнки мироздания» начнут угрожать Мондштадту… мы вернёмся к этому разговору. Эмбер, шедшая рядом, облегчённо улыбнулась. Она понимала, что Микеланджело сказал не всё, но сказал достаточно — самое главное. И ответ Фишль, на удивление мудрый и лишённый прозы, подтвердил, что доверие оправдано. — Видишь? — прошептала она ему. — Её мир сложный, но сердце — на ладони. И оно всё правильно поняло. Микеланджело кивнул, чувствуя, как камень свалился с души. Он не солгал. Он просто показал ту часть правды, которую мог, — правду о своих действиях и своей новой цели.***
Они шли за Рейзором, и лес вокруг медленно превращался в кошмар. То, что раньше было живописной чащей, теперь напоминало инопланетный собор. Между могучими стволами сосен и искривленными дубами натянулись полотнища паутины такой толщины и плотности, что они казались стенами грязновато-серого муслина. Воздух стал вязким и сладковато-гнилостным. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щели в куполе из паутины и листьев, окрашивался в болезненный, зеленоватый оттенок. Повсюду висели коконы — ужасающие шелковые саваны, в которых угадывались очертания оленей, кабанов, птиц. Некоторые шевелились слабо, издавая жалкий, едва слышный писк. Другие застыли навсегда, усохшие скорлупы. Паймон, дрожа, прижалась к Люмин. — Дилюк… а он… он точно на нашей стороне? — прошептала она, кивая на затылок Рейзора, который бесшумно скользил между деревьями, будто сам был тенью. — Его сторона — это лес, — тихо, не оборачиваясь, ответил Дилюк. — И месть. Пока наши цели совпадают, он надежнее любой клятвы на бумаге. А его нюх и знание этих троп бесценны. Внезапно Рейзор, не замедля хода, заговорил. Его голос, грубый, звучал непривычно в этой леденящей тишине. — Волки видели не только тебя, странница. Были ещё с тобой. Не люди и не звери. Ходят на двух ногах, как вы, но… другие. Один в синем — тихий, как ветер перед бурей. Другой в красном — пахнет яростью и сталью. Третий… смеется и пахнет сыром и тестом. А четвертый… — Он на мгновение задумался, подбирая слово. — …жужжит, как пчела, и смотрит на мир, словно его изучает. Люмин удивленно замерла. Рейзор говорил о черепахах. — Вы… вы их видели? — поразилась Паймон. — Это мои друзья. Леонардо, Рафаэль, Микеланджело и Донателло. Они мне помогают, — произнесла Люмин. — Не видел. Слышал. Лес шепчет. Земля передает шаги. Воздух несет запахи, — Рейзор остановился, обернулся. Его глаза в полумраке светились сдержанным любопытством. — Они не отсюда. Их плоть… пахнет камнем, водой из-под земли и чем-то жгучим. Как молния, но не небесная. Рукотворная. Кто они? Его вопрос был лишен обычной человеческой вежливости. Это был прямой, животный интерес охотника к другому необычному существу. Люмин, немного опешив, задумалась. — Они… воины. Мутанты. В их мире они были обычными животными, но они изменились. Теперь они разумны, сильны и умеют драться. Их вырастил и обучил мудрый учитель-крыса. Они живут в канализации огромного города, ночью выходят на поверхность и сражаются со злом, защищая тех, кто даже не подозревает об их существовании. Рейзор слушал, не перебивая. Когда Люмин упомянула учителя-крысу, его бровь дрогнула. —Учитель из туннелей… — пробормотал он, и в его голосе прозвучало странное, глубинное понимание. — Мудрость приходит не с высоты, а из темноты, где выживает только умный, — он снова повернулся и продолжил путь, но теперь говорил, глядя вперед. — Волк не прячется. Волк показывает клыки, чтобы враг знал силу. Но… — он сделал паузу, обходя огромный, пульсирующий кокон, — …но если враг сильнее всех стай вместе… тогда нужна хитрость. Твои друзья… они выбрали хитрость и силу вместе. Интересно. Дилюк, шагавший сзади, внимательно слушал. В его глазах мелькнуло что-то вроде уважительного понимания. —Они сражались с Фатуи в катакомбах, — добавил он сухо. — И выстояли. — Значит, их клыки остры, а дух крепок, — заключил Рейзор. — Хорошо. Лесу нужны разные хищники. Чтобы баланс держать. — он внезапно замер, подняв руку. Все остановились. — Логово. Здесь он. И здесь… — Рейзор глубоко втянул воздух, его ноздри дрогнули. — …здесь пахнет слезами ветра. Твоя правда, человек с огненным глазом. Проклятая энергия здесь. Она как гнилой мед — приманила этого паразита. Поляна перед черной воронкой была мертвым местом. Воздух здесь стоял неподвижный и горький. Из зияющей в земле пасти, обложенной побелевшими костями и заплетенной липкой сетью, послышалось шуршание. Не точечное, а масштабное, словно шелестела сама земля. — Кто там пришел? И он появился. Арагог. Сначала из темноты выдвинулись две острые, покрытые черным хитином хелицеры. За ними — восемь глаз, расположенных по дуге на чудовищной голове. Наконец выползло и его туловище. Он был размером с небольшой дом. Его брюшко, цвета тухлого мяса, переливалось синеватыми и багровыми пятнами. Длинные, покрытые грубыми черными волосками ноги, каждая толщиной со ствол молодого дерева, с глухим стуком опирались на землю, поднимая его огромное тело. Хелицеры, огромные жвала, медленно пощелкивали, выделяя капли яда, который шипел, попадая на камень. Восемь глаз, тусклых и молочно-белых от возраста, но не от слепоты, уставились на незваных гостей. В них светился холодный, древний разум и бесконечное высокомерие. Воздух застыл. Даже Рейзор на мгновение онемел, его волчья ярость наткнулась на первобытный, исполинский ужас. Паук оценивающе щелкнул жвалами, и звук этот был подобен ломающимся дубовым сучьям. — Че-ло-ве-ки… — прошипел он, и его голос был скрипучим, ползающим, словно множество лапок по сухой листве. — Моё царство не для гостей. Особенно тех, что пахнут волчьей шерстью и человечьей глупостью. Паймон забилась за спину Люмин, которая сама похолодела, увидев, как в темноте между деревьями загорелись десятки пар крошечных, безжалостных огоньков. Паучата. Целое полчище, размером с крупную собаку, начало бесшумно вытекать из-под корней, сползать по паутине, окружая их полукругом. — Их… Их много… Дилюк, не отводя от чудовища взгляда, сделал шаг вперёд, заслонив собой Люмин. — Мы не пришли бы сюда тревожить твой покой без причины, — сказал он. — Есть то, что мы ищем. Алый кристалл. —Бле-стя-щая сле-за… Кристалл… Да. Он упал с неба, звеня печалью, — он медленно, чудовищно грациозно, пошевелил передней лапой, указывая на Рейзора. — Он звал… звал так громко в тишине подземелий. Звал силу. Звал рост. Он дал мне… ясность. И голод. Новый, прекрасный голод. — Он исказил тебя, — холодно парировал Дилюк. — Мы пришли забрать его. — Отдать? — Арагог издал булькающий, шипящий звук, похожий на смех. — Он мой. Он кормит моих детей. Он делает нас сильными. Сильнее волков. Скоро… сильнее всего в этих лесах. В этот момент Паймон, трясясь, дернула Люмин за рукав и, задыхаясь от ужаса, указала пальцем вверх. Люмин подняла голову. Сверху, с гигантского «купола» из паутины, сползали десятки пауков, перекрывая путь к отступлению. Их брюшка поблескивали ядовитой росой. —Ты убил моего вожака! —завопил Рейзор, его голос был не криком, а предсмертным ревом раненого зверя. — Ты осквернил закон этого леса! Арагог медленно повернул свою гигантскую голову к нему. — Закон? Есть один закон: сильный ест слабого. Но зачем есть того, с кем можно говорить на одном языке? Оставьте мне дитя волков и я позволю вам уйти. Мои сыновья и дочери не тронут вас, пока вы не покинете наш лес… и пока я им не прикажу. Предложение паука повисло в воздухе, густым и ядовитым, как его собственное дыхание. Рейзор издал низкий, непрекращающийся рык, готовый броситься вперед, но Дилюк одним резким жестом остановил его. Его лицо, обычно бесстрастное, стало похоже на высеченную из гранита маску холодного, беспощадного гнева. — Ты ведёшь себя как разумное существо, но тобой движет только голод и инстинкт. Я не стану торговать чужой жизнью, — начал Дилюк, и его голос был тихим, но разрезал шепот паутины, как его клинок, — И терпеть наглость паразита, который видит мир лишь как пищу для своего бесконечного потомства, я тоже не буду. Медленно, со зловещей четкостью, он опустил ладонь на эфес своего массивного двуручного меча, возникшего в доугой его руке. Он взмахнул, и лезвие, описанное по дуге, вспыхнуло. Не просто засветилось — оно воспламенилось. Чистый, яростный жар рассвета окутал сталь, отбрасывая на стены пещеры пляшущие алые тени и заставляя ближайших паучат попятиться с шипением. — Ты забыл свое место, тварь, — продолжал Дилюк, и его горящие красным глазам, казалось, вторил пылающий меч. — Темнота под землей, сырость забытых пещер. Ты приполз сюда, привлеченный энергией, что не принадлежит тебе, превратил часть леса в эту… гнилую кладовую для своего выводка. Ты осквернил земли, которые веками принадлежали волкам. Пламя на клинке вспыхнуло ярче, осветив жуткую панораму: скрюченные, задушенные паутиной деревья, белесые коконы с угасшей жизнью внутри. — Если мы сегодня уйдём, оставив тебя здесь, что будет завтра? — голос Дилюка зазвенел сталью. — Твоё прожорливое отродье заполонит сначала этот лес, истребив волков. Потом спустится с холмов к моему дому, к «Рассвету». А затем… затем их голодные глаза обратятся к стенам самого Мондштадта. Этого я не допущу. Никогда. Пламя на мече вытянулось в опасный, ревущий язык. — Вот тебе моё условие. Ты отдаёшь кристалл, забираешь своё ядовитое семя, всех до одного, и уходишь прочь из земель Мондштадта. В горы, пещеры — куда пожелаешь. Согласишься — уйдешь живым и невредимым. Откажешься… — Дилюк поднял пылающий клинок над головой, готовый к сокрушительному удару, — …сгоришь заживо вместе с своим гнездом и всем, что в нем копошится. Решать тебе. Арагог замер. Его чудовищный разум анализировал угрозу. Огонь. Вечный враг его рода. И не просто факел — оружие, заряженное яростью, которой он никогда не чувствовал в обычных двуногих. Но его гордыня и голод были сильнее. — У-Б-И-Т-Ь! — прошипел он вдруг, и его голос стал пронзительным, свистящим, отдаваясь эхом в лесу. Кольцо из паучат сомкнулось. Сухой, лихорадочный щелчок сотен лапок по земле заглушил все звуки. Рейзор, не дожидаясь их атаки, с диким воплем бросился вперед, к самому Арагогу, оставляя за собой след из фиолетовых молний и разлетающихся хитиновых обломков. Дилюк, не отрывая взгляда от гигантского паука, сделал широкую размашистую рубку пылающим мечом, и волна адского жара пронеслась по первой линии нападавших, обращая паутину и хитин в зловонный пепел. Огненная стена взревела, словно живая, отсекая основную массу восьмилапого отродья, заставив их отпрянуть с пронзительным шипением. Пламя жадно побежало по краям гнезда, лижа вековые паутины, которые вспыхивали, озаряя кошмарное зрелище багровым светом адского пекла. — Люмин, держись рядом! — крикнул Дилюк, его меч выписывал в воздухе огненные дуги, отсекая головы и лапы слишком прытким тварям. Но Люмин уже не слышала. Ее взгляд был прикован к черному провалу пещеры, куда исчез, увлекая за собой чудовищного паука, Рейзор. Оттуда доносились звуки яростной схватки: глухие удары, треск хитина, яростный волчий рев и свистящие проклятия Арагога. — Нет! Он один! — вскрикнула она и, отшвырнув очередного паучка, рванулась к входу в логово. — Люмин, стой! — завизжала Паймон. — Назад! — прорычал Дилюк, но его удержала новая волна атакующих. Люмин нырнула под опускавшуюся завесу дыма и огня, в холодную, зловонную утробу земли. Тишина в пещере была оглушающей после грохота битвы снаружи. Воздух был густым, насыщенным запахом сырой земли, яда и разложения. Свет с поверхности сюда почти не проникал, лишь тусклое, багровое зарево от пожара рисовало на стенах гигантские, пляшущие тени. В центре подземного зала, на троне из спрессованной земли и костей, сшибались две фигуры. Рейзор, весь в крови и синяках, двигался с яростью загнанного зверя. Его когти, окутанные фиолетовыми молниями, оставляли на черном хитине Арагога глубокие, дымящиеся борозды, но паук был слишком велик, а его панцирь — слишком прочен. Рейзор, яростный и неустрашимый, оказался в ловушке. Его ноги и одна рука безнадежно увязли в толстом, эластичном слое паутины, растянутой поперек узкого прохода. Чем больше он вырывался, тем сильнее липкие нити сковывали его. Арагог, тяжело дыша, медленно приближался к нему, высоко подняв брюшко, на кончике которого качалась капля яда размером с кулак, поблескивая смертельным блеском. — Оставь его! — закричала Люмин. Арагог на миг отвлекся. Его восемь глаз сверкнули в ее сторону. — Еще одна… глупая муха… Люмин не думала. Страх за нового, дикого союзника, ярость от этой несправедливой охоты — все это слилось в единый порыв. Она вскинула руку не с мечом, а с открытой ладонью, направленной на Арагога. Из ниоткуда, повинуясь ее отчаянной воле, родился вихрь. Не такой мощный, но яростный и концентрированный. Ветер Анемо ударил в голову и передние лапы акромантула, заставив того пошатнуться и отползти на шаг, прошипев от неожиданности и боли. Капля яда упала мимо, прожгла камень. — Ветер?.. — прохрипел он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме голода и высокомерия. — Но ты… не носишь Глаз… Это замешательство стоило ему дорого. Рейзор, увидев шанс, собрался с силами. Он перестал рваться на свободу. Вместо этого он, зарычав, всей своей массой рванулся вперед, к пауку, еще глубже увязая, но намертво натягивая паутину, как тетиву лука. Арагог, ринулся на Люмин, нанося удар жвалами, но его движение было неестественно быстрым, резким — Рейзор держал его на привязи. Люмин едва успела отпрыгнуть, но одна из острых, как бритва, щетинок на его лапе рассекла ей плечо. Боль обожгла, но не остановила. И тогда Рейзор сделал выбор. Видя, что Люмин вот-вот окажется зажата между скалой и хелицерами чудовища, он с последним, хриплым криком совершил последнее, невероятное усилие. Он не вырвался. Он подставился. Резко ослабив натяжение, он дал Арагогу инерцию, и паук, уже занесшийся для смертельного укуса над Люмин, по инерции рванулся чуть дальше — прямо на выставленную, свободную руку Рейзора, обхваченную Электро-энергией. Хелицеры Арагога вонзились не в Люмин, а в плечо Рейзора. Тот агонизировал, но его пальцы впились в хитин возле глаз паука, и фиолетовые молнии ударили акромантулу прямо в лицо. Арагог взвыл от боли, ослепленный на мгновение. Это было все, что нужно. Под крик Рейзора, под вой ветра в собственных ушах, Люмин вскочила на валун и, собрав всю силу отчаяния, весь ветер, что еще кружил в пещере, вложила в один удар. Ее тупой меч, озаренный голубоватым сиянием Анемо, прошел по дуге и со звонким, кошмарным хрустом вонзился в узкую щель между головой и грудью Арагога, в место, ослабленное молнией Рейзора. Чудовищное тело затрепетало. Восемь глаз померкли. Арагог рухнул, увлекая за собой истекающего кровью Рейзора, все еще прикованного к нему паутиной и своей жертвой. Логово содрогалось. Сверху сыпались комья земли, переплетённые горящей паутиной. Воздух стал густым и едким, каждое дыхание обжигало горло. — Люмин! Где ты?! — голос Дилюка, обычно столь ровный, прорвался сквозь грохот и треск. Он ворвался в пещеру, отсекая пламенем щупальца дыма, с ним металась перепуганная Паймон. Они замерли на мгновение, охваченные картиной: поверженный Арагог, окровавленный Рейзор, прикованный к нему паутиной, и Люмин, пытающаяся одной рукой ослабить смертельные нити. — Рейзор! Он в ловушке, яд… — начала Люмин, но Дилюк уже был рядом с телом волка-человека. Он взглянул на рваную рану на плече, из которой сочилась темная, густая жидкость, и на тугой кокон паутины. — Помоги мне! — бросил он коротко, и его меч, уже без пламени, но все еще горячий, засвистел, рассекая липкие нити. Паймон, забыв о страхе, помогала ручками, отрывая сеть. Люмин тоже работала мечом, стараясь не смотреть на ужасную рану Рейзора. Тот был в полузабытьи, лишь хрипло дышал. С потолка посыпалась земля и камни. Логово умирало вместе со своим хозяином. — Бежим. Сейчас! — приказал Дилюк, с силой вытаскивая освобожденного Рейзора. Тот попытался встать на ноги, но его тело предательственно подкосилось. Дилюк, не раздумывая, взвалил его на плечо. — Люмин, за мной! Но она замерла. Ее взгляд был прикован к глубине пещеры, к тому месту, где в паутине, уже начинавшей тлеть, слабо мерцал алый кристалл. Слеза Двалина. Они были так близки! — Нет времени! — закричал Дилюк, уже вынося Рейзора в узкий проход. — Люмиин! — завизжала Паймон, вцепившись ей в платье и отчаянно дёргая. Слезы катились по ее щекам. — Пожалуйста! Здесь все рушится! Пожалуйста, бежим! Сердце Люмин разрывалось на части. Спасение Двалина, цель всего их пути — и она должна ее оставить? Но крик Паймон, грузное дыхание раненого Рейзора на плечах Дилюка и нарастающий грохот стали сильнее. Со стоном, в котором смешались боль и ярость, она рванулась прочь, в последний миг успев увидеть, как горящая балка рухнула, навсегда погребая проход к слезе. Они вырвались на волю, едва успев откатиться от входа, как он с оглушительным гулом сложился, завалившись камнями и землей. Лес Вольфендом пылал, но уже не так яростно — огонь Дилюка выжег основное гнездо и теперь терял силу без новой пищи. И тут они увидели это. Паучата. Оставшиеся в живых, потерявшие своего короля. Они не атаковали, а бежали. Целая река черного, блестящего хитина, щелкающая и шипящая, неслась через лес. И, как по незримому приказу, основная масса их, клубящееся тёмное море, устремилась не вглубь безопасных чащ, а на северо-восток — в сторону зловещих, давно забытых руин Старого Мондштадта, в логово Ужаса Бури. — Уходим! — приказал Дилюк, подхватив Рейзора. Они заспешили прочь от горящего леса. Паймон, летевшая рядом, внезапно замерла и тихо пискнула. — С-смотрите… На опушке, на пригорке, в тени деревьев, стояли несколько серых фигур. Волки. Трое. Они не рычали, не скалили клыков. Они просто стояли и смотрели. Их желтые глаза были прикованы к бесчувственному телу Рейзора на плечах Дилюка. В их позах читалось не враждебность, а глубокая, животная напряженность и… ожидание. Дилюк лишь кивнул, не сбавляя шага. — Пусть следят. Если они решатся напасть, чтобы забрать его… — он не договорил, но его свободная рука легла на рукоять меча. Но волки не напали. Они шли параллельно им, держась на почтительном расстоянии, словно почетный, мрачный эскорт, провожающий своего раненого сородича в неизвестность. А затем ушли. Это было куда страшнее любой атаки — это было молчаливое напоминание о хрупком союзе и о том, какую цену только что заплатило дикое сердце леса за помощь чужакам.***
Продолжая прогулку, Донателло не мог не анализировать окружающую среду через призму своих знаний. Его острый ум постоянно искал аналогии и классификации. — Интересный градостроительный парадокс, — задумчиво произнес он, оглядывая фахверковые дома с островерхими крышами, мощеные булыжником улочки и центральную площадь с фонтаном. — Архитектурный стиль демонстрирует явное влияние северных европейских традиций, возможно, германских. Однако элементы вроде летающих островков и анемо-идолов указывают на совершенно иную, фантастическую физику данного мира. Доспехи местных рыцарей… гибрид позднего средневековья и ренессанса с явными декоративными вкраплениями, непрактичными с точки зрения биомеханики, но, вероятно, несущими символическую или даже магическую функцию. Он указал подбородком на барда, наигрывающего лиру на углу улицы. — А вот социальный институт менестрелей, судя по всему, переживает здесь ренессанс. Музыкальный фон города постоянен и структурирован, что может влиять на коллективное психоэмоциональное состояние населения. Лиза слушала его, слегка улыбаясь. Ее взгляд скользнул по его профилю, так сосредоточенно изучающему мир. — Ты разбираешь Мондштадт, как сложный механизм, — заметила она. — А он, знаешь ли, живой. Иногда лучше просто почувствовать его ритм, а не раскладывать на шестеренки. Они подошли к следующему пункту — небольшому, утопающему в зелени и цветах ларьку. Воздух здесь был густым и сладким. За прилавком стояла цветочница Донна, женщина с мягкими чертами лица и немного мечтательным выражением глаз. Увидев Лизу, она оживилась, но ее взгляд тут же застыл на Донателло. В ее глазах вспыхнул не испуг, а живое, пытливое любопытство, смешанное с профессиональным интересом. — Лиза! Какая радость! И… тот самый таинственный гость? — воскликнула она, сложив руки на груди. — Добро пожаловать! Цветы для прекрасной дамы сегодня? Для вас, Лиза, особый букет! От такого спутника нельзя без цветов! Донателло, застигнутый врасплох прямым обращением и предложением, снова почувствовал прилив смущения. Он невольно сделал шаг назад, будто пытаясь затеряться за спиной Лизы, что при его габаритах было абсолютно невозможно. Лиза, сохраняя невозмутимость, мягко, но настойчиво вернула разговор к делу. — Донна, милая, цветы — это чудесно, но мы здесь по другому поводу. «Снежная принцесса и шесть карликов». Иллюстрированное издание. Ты взяла ее для Флоры. Пора возвращать в библиотеку. Девочка уже все картинки пересмотрела, я уверена. Донна всплеснула руками. — Ах, эта книга! Да, конечно! Флора, принеси-ка ту большую книгу с картинками из-под прилавка! — крикнула она вглубь лавки. Из-за стопок горшков появилась маленькая девочка с двумя асимметричными хвостиками — Флора. Она тащила огромный, ярко иллюстрированный фолиант. Увидев Донателло, она замерла, уставившись на него широко раскрытыми глазами, но не со страхом, а с восторгом, очень похожим на реакцию Кли. — Вау…— прошептала она. — Он настоящий… — Спасибо, Флора, — сказала Лиза, принимая книгу и кладя ее в корзинку. — Очень ответственно с твоей стороны сохранить ее в таком хорошем состоянии. Донна же, не оставляя своей идеи, снова обратилась к Донателло, ее глаза сияли. — Так вы не ответили. Выберите цветы для Лизы. В знак благодарности за ваши труды на благо Мондштадта. Донателло оказался в логическом тупике. Отказаться — невежливо и может оскорбить. Согласиться — нужно сделать выбор, о котором он не имел ни малейшего понятия. Его взгляд метнулся к Лиза в немой мольбе о помощи, но та лишь смотрела на него с затаенным любопытством, явно желая посмотреть, как он выкрутится. Он заставил себя сфокусироваться. Его взгляд скользнул по рядам цветов: яркие, пахучие, незнакомые. Он искал хоть какую-то логику, параметр. И вдруг его взгляд упал на скромные, изящные белые цветы с нежным, почти серебристым отливом. Они стояли чуть в стороне, в простой глиняной вазе, без вычурности. Они чем-то напомнили ему саму Лизу — элегантные, не кричащие о себе, но притягивающие взгляд тонкой, сложной красотой. К тому же, он смутно припоминал, что видел похожий цветок в гербарии на одном из библиотечных столов. — Эти, — сказал он, указав на них. — Белые. Наступила короткая пауза. Донна улыбнулась еще шире, а в глазах Лизы вспыхнуло что-то теплое и глубоко тронутое. — Отличный выбор, — прошептала Донна, бережно доставая несколько стеблей и искусно составляя небольшой, но изысканный букет. — Цветок, рожденный на ветру и вбирающий в себя звёздный свет. Она протянула букет Донателло. Тот, поколебавшись, принял его своими большими, но удивительно аккуратными руками. Цветы казались хрупкими и невесомыми на его ладони. Он повернулся и, испытывая невероятную неловкость, протянул букет Лизе. — Вот… Для тебя. Лиза приняла цветы, поднесла их к лицу, вдыхая аромат. Ее улыбка была такой яркой, что, казалось, затмевала солнце. — Спасибо, Донателло. Они прекрасны. И тут маленькая Флора, наблюдавшая за всей этой сценой, не выдержала. Ее лицо озарилось понимающей, восторженной улыбкой, и она громко, на всю улицу, прошептала (что вышло довольно громко): — Прямо как в книжке. Принц дарит принцессе цветы. Только принц… ну, он черепаха! А принцесса — ведь… — Флора, не надо смущать покупателей. Донателло застыл. Он почувствовал, как жар стремительно поднимается к его лицу (или к тому, что под ним). Единственным его желанием в эту секунду было физически невозможное — втянуть голову глубоко-глубоко в панцирь и исчезнуть. Он стоял, неподвижный, как каменная глыба, не зная, куда деть взгляд. А Лиза… Лиза рассмеялась. Не тихо и сдержанно, как в библиотеке, а звонко, искренне, от всей души. Этот смех звенел, как колокольчики, смешиваясь с голосами города и музыкой барда. — Ох, Флора, милая, — сквозь смех проговорила она, — Не все истории укладываются в книжные шаблоны. Иногда они получаются гораздо интереснее. Она бросила взгляд на Донателло, который, казалось, вот-вот расплавится от смущения на месте, и ее смех стал чуть мягче, но в глазах оставались веселые искорки. — Не обращай внимания, сладкий. Детская непосредственность — лучшая приправа к любой прогулке. И… еще раз спасибо за цветы. Они мне правды очень нравятся. Взяв подаренную тетрадь под мышку и бережно прижимая к себе букет сесилий другой рукой, Лиза тронулась в путь дальше. Донателло, сделав глубокий вдох и мысленно составив протокол по игнорированию социально неловких ситуаций, тяжело зашагал следом. Его панцирь все еще казался ему недостаточно надежным укрытием, но в груди, рядом со смущением, теплилась странная, тихая гордость. Он выбрал правильно. И, кажется, сделал приятно. А это, как он начинал понимать, была переменная, не поддававшаяся расчету, но от этого не менее ценная.***
Сумерки начали окрашивать небо в персиковые и лиловые тона, когда Лео, собрав сухой хворост и используя кремень из своего походного набора, разжёг небольшой, но жаркий костер на безопасном от воды расстоянии. Огонь затрещал, отбрасывая длинные, пляшущие тени на гальку. — Обсохнешь быстрее, — коротко бросил он, не глядя в сторону кустов, где находилась Эола. Ответом было лишь сдержанное мычание. Вскоре она вышла к огню. Она сняла основную часть доспехов и тяжелый мокрый плащ. На ней остались темные, облегающие тренировочные штаны из прочной ткани и рубаха. Мокрый материал облегал её плечи и спину, подчеркивая неожиданно хрупкие, по сравнению с её воинственной осанкой, линии. Она была сильной, тренированной — это читалось в каждом движении, — но в этот момент, у огня, она казалась… просто молодой девушкой, уставшей и промокшей. Лео поспешно отвёл глаза, как будто его поймали на чём-то запретном. Он уставился на алый кристалл в своих ладонях, стараясь сосредоточиться на его сложной внутренней структуре, на слабом пульсирующем тепле. «Она красива,» — пронеслось у него в голове совершенно посторонней, неуместной мыслью. Красива той холодной, отточенной красотой лезвия или горной вершины — неприступной и совершенной. Он тут же прогнал эту мысль, чувствуя, как под панцирем разливается глупое, юношеское тепло. Он — лидер. Она — союзник. Всё остальное — отвлекающие помехи. Чтобы занять руки и голову, он заговорил, не поднимая взгляда от кристалла: — Нам нужно продумать маршрут. Без лошадей, пешком, с учётом того, что мы можем быть не одни в этих скалах… Это займёт часы. Нужно определить наше местоположение. — Ни к чему, — спокойно отозвалась Эола, всё ещё стоя спиной к нему и расправляя свой синий плащ на камнях у костра. — Я знаю, где мы. Лео поднял на неё взгляд, но тут же снова уставился в огонь. — Ты уверена? — Я капитан разведывательного отряда Ордо Фавониус, — в её голосе прозвучала знакомая, слегка высокомерная нота, но без прежней колкости. — Карта местности в радиусе пятидесяти километров от Мондштадта у меня в голове. Мы на юго-западном побережье, к северу от мыса Веры. До виноградников «Рассвета» пешком — около четырёх часов энергичным шагом. Есть тропа, она начинается чуть выше по склону. Мы выйдем на неё на рассвете, чтобы не сбиться. Её уверенность была обезоруживающей. Лео почувствовал, как часть напряжения спадает с его плеч. По крайней мере, они не заблудились. — Хорошо, — кивнул он. Потом, чувствуя, что влажная повязка на голове начинает неприятно холодить кожу, он потянулся и снял свою синюю маску. Он отжал её, и капли солёной воды зашипели, попадая на край костра. Он не видел, как Эола, накинув наполовину высохший плащ на плечи, обернулась. Её взгляд, привыкший видеть его как единое целое с этой синей маской-символом, на мгновение застыл. Без неё его лицо казалось… более открытым. Моложе. Странные, выразительные глаза, лишённые теперь обрамления ткани, смотрели на огонь с привычной для него сосредоточенностью, но без привычной маскировочной дистанции. Это был всё тот же решительный лидер, но… более человечный. Более уязвимый. Эола ничего не сказала. Она просто наблюдала пару секунд, её ледяной взгляд стал чуть менее отстранённым, более… аналитическим. Потом она так же безмолвно отвернулась, устроившись поудобнее у огня. Костер потрескивал, отбрасывая длинные, пляшущие тени на скалы. Эола, уже почти высохшая, сидела, прислонившись к своему снаряжению, и смотрела на пламя ледяным, непроницаемым взглядом. — Так что, мы здесь и ночуем? — спросил Леонардо, вертя в руках ветку. — Альтернативы, на данный момент, не просматриваются, — отозвалась она, не глядя на него. — Попытка идти ночью по незнакомой (тебе) горной местности, будучи утомлёнными и без должного освещения, приведёт к новому падению в пропасть, переломам или встрече с ночными хищниками. А поскольку наши запасы провизии остались на сёдлах… голод также не способствует быстрому передвижению, — она сделала микроскопическую паузу. — Всё это — прямые следствия сегодняшних… тактических решений. Лео хмыкнул. Её укор был тонок и столь же точен. Он поднялся, потянулся, заставив суставы потрещать. — Признаю. Мои решения привели нас сюда. Значит, моя ответственность — сделать эту ночёвку менее невыносимой, — он взял свои катаны и пристегнул их за спину. — Я отлучусь. Полчаса, не больше. Эола лишь слегка кивнула, продолжая созерцать огонь. Она слышала, как его шаги затихли в темноте за пределами круга света. Прошло полчаса. Она сидела неподвижно, слушая море и потрескивание костра. Её пальцы бессознательно проводили по гарде меча. Она анализировала день: провалы, успехи, его прыжок на лавачурла… «Адекватный тактический ход лидера» — повторила она про себя. Но где он? Полчаса — это достаточно, чтобы осмотреть ближайшие окрестности. Прошёл ещё час. Пламя костра стало ниже. Тишина, кроме природных звуков, казалась неестественной. Лёгкая складка появилась между её бровями. Глупо волноваться. Он пережил падение в пещеру и схватку с двумя стихиями одновременно. Но что, если он наткнулся на затаившегося хиличурла-часового? Или сорвался со скользкой скалы в темноте? Или… её мысли, обычно такие упорядоченные, начали метаться. Она встала, её рука снова легла на рукоять меча. Она прислушалась. Ничего. Именно в этот момент, когда её холодное спокойствие дало первую трещину, из темноты появился силуэт. Леонардо. Он шёл, слегка сгорбившись под ношей. В его руках, связанные тонкой крепкой лианой, болтались четыре крупные, ещё шевелящие жабрами, рыбины. Он бросил улов на плоский камень у костра и вытер влажные руки о бёдра. — Прошло больше получаса, — констатировал он, избегая смотреть ей прямо в глаза. — Извини. Рыба клевала неохотно. Но… это должно компенсировать вынужденный ужин под открытым небом. И отсутствие ужина вообще. Эола смотрела то на рыбу, то на него. Все её приготовленные упрёки о несоблюдении временных рамок застряли в горле. Вместо них пришло холодное, но безошибочное понимание. Он не просто «отлучился». Он, чувствуя свою вину за ситуацию, пошёл и добыл пропитание. Не словами извинялся, а действием. Это был… практичный, даже примитивный, но искренний жест ответственности. Она медленно села обратно. — Ты поймал их… катанами? — спросила она, и в её голосе прозвучало чисто профессиональное любопытство. — Клинком и проворством, — с лёгкой усмешкой ответил Лео, уже начиная очищать одну из рыб лезвием клинка. — На мелководье, при лунном свете. Не самый эффективный метод, но рабочий. Она наблюдала, как его ловкие пальцы разделывают рыбу. Упрекнуть его теперь за задержку было бы… неблагородно. Более того — глупо. Он обеспечил их ужином. — Четыре часа энергичным шагом натощак были бы значительно неприятнее, — сухо заметила она, делая уступку. — Это… разумное решение. — Стараюсь, — парировал Лео, насаживая первую рыбину на очищенную ветку. — Можешь заняться жаркой? У меня руки в чешуе. Запах жареной рыбы смешался с запахом моря и дыма. Тишину, нарушаемую только треском костра и шепотом волн, Леонардо решил развеять. Он доел последний кусок рыбы, вытер руки о траву и, глядя на огонь, начал: — Однажды мы с братьями и нашей подругой, путешественницей во времени Ренет, потеряли Скипетр Времени… прямо посреди эпохи динозавров, — он усмехнулся, глядя в пламя. — Застряли там… месяца на три, не меньше. Представь: тираннозавры вместо хиличурлов, хищные папоротники вместо слаймов. Мы строили укрытие, охотились на каких-то пернатых ящеров… Раф вечно ворчал, что пиццы не хватает. А найти крошечный скипетр в доисторических джунглях — это… даже для Донателло была задачка. Эола, сидевшая напротив, слушала, поджав колени. Её лицо, освещенное огнём, было задумчивым. — И как же вы выбрались? — спросила она, и в её голосе не было обычной холодности, лишь любопытство. — Микеланджело практически стал профессиональным рыболовом. Он всё твердил, что в этой реке «водятся здоровенные щуки». И однажды он её поймал. Не динозавра. Рыбину. А в её желудке… был Скипетр Времени, — Лео усмехнулся, качая головой. — Мы вернулись домой, пропахшие болотной тиной и с незабываемыми впечатлениями. Майк до сих пор хвастается тем уловом. Он откинулся назад, уронив взгляд на звёздное небо Тейвата. И замер. — Странно, — прошептал он. — Созвездия… они другие. Совсем другие. Как будто смотришь на карту чужого, незнакомого мира. Что, в общем-то, так и есть. Его задумчивость, его способность находить необычное в, казалось бы, обыденном, видимо, задели какую-то струну в Эоле. Она тоже подняла глаза к звёздам, но видела в них не астрономию, а воспоминания. — Как-то странно. Сейчас я делю пламя с… необычным существом, которое за одну свою жизнь пережило, кажется, больше, чем весь мой род за столетие. Леонардо посмотрел на неё. В свете огня её профиль казался высеченным из мрамора, но в нём читалась усталость, не физическая, а глубинная. — Не преувеличивай, — отмахнулся он. — Где бы я ни был — в канализациях Нью-Йорка, в феодальной Японии, среди динозавров или здесь — я всегда был… новеньким. Чужим. Даже с братьями рядом. Битвы и победы не делают тебя своим. Они просто дают право стоять наравне. А здесь… — он жестом обвёл пространство вокруг, — Здесь, рядом с тобой, с твоей историей и твоим долгом, я кажусь себе просто воином. С немного более… экзотическим послужным списком. Эола наконец повернула к нему голову. В её глазах не было ни лести, ни насмешки. — Успех сегодняшнего дня — добыча артефакта, пусть и с разрушением половины ущелья, — вряд ли был бы возможен, будь я здесь с обычным отрядом рыцарей разведки. Они действовали бы по уставу. Координировали, докладывали, избегали ненужных рисков. Мы бы ушли ни с чем, а кристалл так и остался бы вожделенным трофеем вождя хиличурлов. Твоя… «импровизация», твоя готовность броситься на спину чудовищу и твой навык выживания в абсолютно чуждых условиях — это не просто «опыт». Это решающий фактор. И… — она снова отвела взгляд, в огонь. — …Это делает эту вынужденную ночёвку менее бесполезной. На губах Лео дрогнула улыбка. Это было, возможно, самое большое признание, которое он когда-либо слышал от неё. Не комплимент, а холодный, объективный анализ их синергии. — Леонардо, — тихо позвала она, не поворачивая головы. — Мм? — он отозвался, слегка вздрогнув. — Что вы будете делать, когда закончите с Двалином? Когда Мондштадт будет спасён? Вопрос повис в холодном воздухе. Лео помолчал, собираясь с мыслями. — Если не найдём брата Люмин за это время… то отправимся дальше. Искать. По всему Тейвату, если понадобится. А потом, если не повезёт и здесь… то куда глаза глядят. В другие миры, измерения. Мы не можем позволить себе просто… осесть. Сидеть и ждать, что чудо само найдёт и её брата, и наш путь домой. Мы должны двигаться. Это наша природа. И наш долг — перед ней, перед собой. Эола слушала, её лицо в полумраке было непроницаемым. — А если пути назад нет? — спросила она, её голос был ровным, но в нём чувствовалась острая, как скальпель, точность. — Если этот портал был единственным, и он закрыт? Лео замолчал на более долгое время. Он смотрел на угли, и в его глазах отражалось их пламя. — Тогда… тогда нам придётся найти новый дом. Но не осесть. Не в том смысле, как ты говоришь. Мы будем защищать тот мир, в котором окажемся. Как делали всегда. Но осесть… — он покачал головой, — Мы не для этого созданы. Вернее, не для этого стали такими. — Всё живое должно где-то пустить корни, — возразила Эола, но без прежней резкости. — Или сгинуть. — У тебя есть корни, Эола. Здесь. Сломанные, но живые. У тебя будет служба. Возможно, когда-нибудь… любовь. Семья. Старость в своём доме, пусть и не в том, о котором мечтала. Твоё будущее… оно сложное, но оно есть. Оно очерчено. Он сделал паузу, и его голос стал тише, полный непривычной для него горечи. — Наше будущее… оно всегда было тенью. Мы живём в ней, и, скорее всего, в ней же и закончим. Гибель в бою, защищая кого-то. Или тихое забвение в каком-нибудь забытом Богом уголке мультивселенной. Яркого заката нам не положено. Только туман. Мы — инструмент, а инструменты не строят будущее. Они помогают его построить другим. Впервые за весь разговор Эола резко повернула голову и посмотрела на него. В её ледяных глазах горел не гнев, а что-то вроде жёсткого, непримиримого несогласия. — Прекрати драматизировать. Это глупость. Самоуничижительная и бездоказательная. Лео удивлённо поднял на неё взгляд. — Ты не можешь знать своего будущего. Никто не может. Ты говоришь, что я найду службу, любовь, семью? Ты основываешь это на шаблонах, на том, что считается «нормальным». Моя жизнь уже давно вышла за рамки любого «нормального». И твоя — тем более. Жизнь слишком непредсказуема. И у каждого свой путь, а его конец определяешь не ты, не твоё происхождение и не твои страхи. Его определяют твои выборы. Каждый день. Как тот выбор — прыгнуть на спину лавачурла. Это был не выбор инструмента. Это был выбор личности. Личности, которая не позволила союзнице погибнуть. Так что хватит хоронить себя в «тумане» раньше времени. И забудь свои предсказания. Она отвернулась, снова уставившись в небо, где звёзды уже почти погасли, уступая место первым полоскам серого рассвета. — А теперь давай прекратим этот бессмысленный разговор. Ложись спать — я возьму первую вахту. Потом сменишь через 4 часа. Будить нужды не было. Леонардо, проснувшись в точно оговоренное время, сменил Эолу на вахте. Она, после секундного колебания, молча приняла его уступку — нагретое место у тухнущего костра. Легла, укутавшись в плащ. Предрассветная мгла была густой и молчаливой. Леонардо, закончив собирать остатки костра, позволил своему взгляду ненадолго задержаться на спящей Эоле. В этом неестественном покое, без её обычной ледяной маски, лицо казалось почти беззащитным. Без игр, думал он. Без друзей. Только долг, тренировки, холодные залы родового поместья и взгляды, полные то ли страха, то ли презрения. Её детство было так же далеко от обычного, как и его. Но где он и его братья нашли в канализации братство, она нашла лишь одиночество и тяжесть фамильного наследия. Ей пришлось стать крепкой, как сталь, и холодной, как лёд, просто чтобы выжить в своей же собственной истории. Мысль была прервана шевелением в траве на краю круга света. Не резким, а осторожным, крадущимся. Опыт, выжженный в подкорке, сработал быстрее сознания. Лео не дёрнулся, лишь медленно, словно в замедленной съёмке, повернул голову. Из тени кустарника на него смотрели восемь крошечных, тускло мерцающих точек. Акромантул. Размером с крупную собаку, покрытый колючим, землистого цвета хитином. Один из тех паучат, что разбежались после того пожара и боя в Вольфендоме. Отец колонии пал, а его дети в панике разбежались кто куда. Один из забрёл слишком далеко. Паук замер, оценивая. Его мандибулы слегка шевелились, чувствуя запах добычи — двух уставших, спящих существ. Но его примитивный, но острый ум столкнулся с чем-то незнакомым. Перед ним была не испуганная жертва. Это было существо, которое вернуло ему взгляд. Существо, чья рука уже лежала на рукояти странного изогнутого клинка, а поза, несмотря на кажущуюся расслабленность, была собранной, как пружина. В глазах мутанта не было страха. Была лишь холодная, чёткая оценка угрозы и безмолвный вопрос: «Ты уверен, что хочешь это начать?» Акромантул, лишённый руководства своего предводителя, не был готов к такой решительности. Инстинкт самосохранения пересилил голод. Он отступил на шаг, затем ещё на один, и, развернувшись, бесшумно исчез в предрассветных сумерках, словно его и не было. Лео выдохнул, но напряжение не покинуло его плечи. Он ещё минуту вслушивался в тишину, убеждаясь, что угроза миновала. Потом его взгляд снова упал на Эолу. Она спала, ничего не подозревая о том, что всего в десятке метров от неё решалась её судьба. Без лишних раздумий, движимый чистым, практичным инстинктом стража, Лео встал и тихо подсел ближе. Не вплотную, но достаточно, чтобы в случае новой угрозы его тело стало бы первым и единственным щитом между ней и опасностью. Он устроился спиной к темноте, лицом к ней и к тропе, по которой им предстояло уйти. Катаны лежали у него на коленях. Так он и сидел, неподвижный, как скала, в наступающем рассвете, охраняя сон той, кто никогда не просила защиты, но чьё одинокое детство и стальная воля вызывали в нём глубинное, молчаливое уважение.
Примечания:
Прости, Хагрид, но он это заслужил(
Пишите отзывы о работе - это вдохновляет)))
