Приключения в Genshin Impact. Том 1.

      Они поднялись на самый верхний ярус города, к широкой площади, у ног статуи Анемо Архонта. Ветер здесь был сильнее, свежее, он трепал волосы Лизы и остужал нагретый за прогулку панцирь Донателло. Вид отсюда был захватывающим: весь Мондштадт, как игрушечный, лежал внизу, утопая в зелени и окруженный лазурью озера и бескрайними полями.       Лиза присела на скамейку, поставив корзинку с книгами рядом. Донателло осторожно опустился рядом, его тетрадь в синем переплете лежала у него на коленях. — Ну что? — спросила Лиза, глядя на раскинувшийся перед ними город. — Каково твое впечатление? Как тебе наш Мондштадт?       Донателло, привыкший к подобным вопросам как к запросу на аналитический отчет, тут же начал: — Социальная структура демонстрирует высокую степень сплоченности при кажущейся расслабленности. Экономика, судя по всему, держится на сельском хозяйстве, виноделии и туризме, при этом оборонный потенциал… — Донателло, — мягко, но твердо перебила его Лиза. Она повернулась к нему, и в её изумрудных глазах не было насмешки, лишь тихое, настойчивое ожидание. — Не как ученый. Не как наблюдатель. Как ты. Что ты чувствуешь, глядя на него?       Он замолчал, пойманный врасплох. Его пальцы сжали корешок тетради. Говорить «от души» было сложнее, чем проводить спектральный анализ. — Он…не такой, как я ожидал, — наконец выдавил он, отрывая взгляд от города и глядя куда-то вдаль, за озеро. — У нас, в Нью-Йорке… там другой ритм. Сталь, бетон, постоянный гул, свет, который никогда не гаснет. Здесь… здесь время течет иначе. Оно пахнет землей, дрожжами и свободой. И люди…       Он запнулся, подбирая слова. — В других мирах, где нам доводилось бывать… на планете Трицератонов, в битве Нексус, в прочих измерениях… нас чаще всего встречали как угрозу. Как чужеродный элемент, который нужно изучить, обезвредить или изгнать. Здесь же…       Он посмотрел на свои руки, на тетрадь, вспомнил доверчивый взгляд Кли, широкую улыбку Сары, умиление Марджори, восторг Флоры. — Здесь, несмотря на нашу… морфологию, нас приняли. Не просто терпят. Приняли. С теплотой. Это… статистически маловероятно и потому особенно ценно.       Он замолчал, и его взгляд невольно устремился ввысь, к бездонному синему небу, к тому ослепительно-белому, загадочному острову, что висел высоко-высоко над ними — к Селестии. — И еще… этот мир. Он должен был быть… — он едва не сорвался, чуть не произнеся «игровой локацией», «одной большой вселенной знаменитой онлайн-игры». Но как объяснить это Лизе? Он сжал губы. — …Он казался знакомым. По описаниям. Но оказался… живым. Настоящим. Полным не уложенных в гайд парадоксов, не прописанных квестов, несистематизированных загадок. Он существует сам по себе. И это… одновременно и восхитительно, и тревожно.       Лиза слушала, не перебивая. Она не стала спрашивать о непроизнесенных словах — о «знакомых описаниях». Вместо этого она последовала за его взглядом к Селестии. — Она манит и пугает, правда? — тихо сказала Лиза. — Символ божественного, недосягаемого. Или тюрьмы? Кто знает.       Она перевела взгляд обратно на него. — А если… если вы здесь застрянете? Навсегда. Что тогда? Что будут делать ты и твои братья?       Вопрос повис в воздухе, резкий и неожиданный, как удар молнии в ясный день. Донателло замер. Его мозг, только что анализировавший социальные паттерны, вдруг столкнулся с экзистенциальной проблемой, для которой не было готового алгоритма. — Мы… — начал он и остановился. — Наш долг — защищать наш дом. Наш город. Нашего сенсея Сплинтера…       Голос дрогнул на слове «Сплинтер». Образ старой, мудрой крысы, ждущей их возвращения в сырые тоннели, пронзил его тоской острее любой физической боли. — Я… не могу допустить такой возможности. Мы должны найти способ вернуться. — Но если способа нет? — настаивала Лиза, её голос был не жестоким, а исследующим. — Если этот портал, что привел вас сюда, был единственным в своем роде? Если ваш Нью-Йорк… навсегда потерян?       Донателло закрыл глаза. Перед ним промелькнули лица братьев: целеустремленный Лео, яростный Раф, беспечный Майки… Что они будут делать здесь, в мире магии и драконов, без своего дома, без своего предназначения? — Тогда…— прошептал он, — тогда нам придется найти новое. Новое предназначение. Мы — зщитники. Это то, что мы есть. Если наш старый мир потерян… мы будем защищать этот. Потому что другого выбора у нас нет. И потому что… — он открыл глаза и посмотрел на раскинувшийся у их ног живой, дышащий город, на статую бога ветра над ними, — …потому что он этого заслуживает. Как и люди в нем.       Он сказал это без пафоса, как констатацию факта. Это была не героическая клятва, а холодная, тяжелая правда воина, осознавшего, что поле боя может смениться, но миссия — никогда.       Лиза долго смотрела на него. Ветер играл с её волосами и лепестками сесилий в букете, который она все еще держала в руке. В её взгляде было что-то глубоко печальное и в то же время полное огромного уважения. — Вы удивительные существа, — наконец сказала она. — Потерявшие все, кроме сути того, кто вы есть. И держащиеся за эту суть, как за якорь. Не бойся, — она положила свою руку поверх его, лежащей на тетради. — Пока вы вместе, пока вы помните, кто вы… вы не потеряетесь. Даже в самом чужом мире. А этот… он уже стал для тебя немного менее чужим, не так ли?       Донателло посмотрел на её руку, потом на город, на Селестию в небе. Да. Менее чужим. И в этом признании было столько же надежды, сколько и боли. Он кивнул, не в силах выговорить слова. Ответ был в его молчании, в его прямой спине, в новой тетради для записей о мире, который мог стать их новым домом. Или вечным изгнанием.       Теплая, почти задушевная атмосфера, витавшая между ними, внезапно сменилась ледяным сквозняком. Не от ветра — он как раз стих. Воздух вокруг словно сгустился, стал тяжелее. И по каменной лестнице, ведущей на площадь, раздались четкие, размеренные шаги.       Из-за поворота появилась она. Высокая, статная, в белоснежном платье и роскошной меховой накидке, не соответствующей сезону. Виднелись холодные, оценивающие глаза и губы, сложенные в тонкую, недобрую усмешку. Это была Синьора, Восьмой Предвестник Фатуи. Она шла медленно, будто владела всем пространством вокруг, и её взгляд, словно щуп, сразу нашел и зафиксировал Донателло.       Лиза, не меняя позы, но все её тело внезапно напряглось, как у кошки при виде змеи. Её улыбка не исчезла, но стала жестче, формальнее. — Леди Синьора. Неожиданная встреча. Вы редко жалуете в эту часть города. — Леди Минчи, — кивнула Синьора, её голос был мелодичным, но лишенным всякой теплоты, словно перезвон ледяных колокольчиков. — Я следую за интересом. А интерес мой сегодня… весьма необычной формы.       Её глаза, цвета зимнего неба, уставились на Донателло. — Так вот он. Один из «героев-черепах». Существо, о котором докладывают, но в которое нужно увидеть, чтобы поверить.       Она сделала шаг вперед, явно намереваясь подойти ближе. Лиза, почти незаметно, сдвинулась, вставая между Синьорой и Донателло не полностью, но занимая пространство. — Он занят. Мы обсуждаем важные… исторические вопросы, связанные с текущей миссией Ордо Фавониус. — О, я не сомневаюсь, — парировала Синьора, не отводя взгляда от Донателло. — Миссия по «спасению» дракона. Благородно. И довольно… амбициозно для такой… разношерстной компании. Кстати, где же остальные твои сородичи? — она обратилась уже напрямую к Донателло, игнорируя Лизу. — Четверо было, если верить слухам. А я вижу лишь одного, прячущегося в тени библиотек и под защитой местных эрудитов.       Её слова висели в воздухе, отравленные скрытым ядом. Лиза попыталась вмешаться, сохраняя теплый, светский тон: — Команда действует согласованно, леди Синьора. Каждый вносит свой вклад в общее дело там, где это необходимо. Донателло — наш главный исследователь. — Я обращаюсь к нему, мисс Минчи, — холодно отрезала Синьора, наконец-то переведя на неё ледяной взгляд на долю секунды. — Я полагаю, он способен говорить за себя. Или нет?       Донателло наблюдал за этим словесным поединком, его процессор лихорадочно анализировал угрозу. Эта женщина… её аура была иной, чем у всех, кого он встречал здесь. Холодная, сосредоточенная, полная скрытой мощи и абсолютной уверенности в своем превосходстве. Он видел таких — хищников в облике людей, будь то агенты КРЭНГа или межгалактические дипломаты с двойным дном. Он медленно поднялся, его высокая фигура заслонила Лизу. Он не был трусом, чтобы прятаться за спину женщины. — Я способен, — произнес он ровным, лишенным эмоций голосом, который использовал для технических брифингов. — Мои братья выполняют смежные задачи в рамках общей стратегии. Распределение ресурсов и сил — стандартная тактика для повышения успеха любой операции.       Его ответ был уклончив, но точен. Он не дал локации, не подтвердил и не опровергнул слухи. Он говорил на языке логики, который, как он надеялся, будет понятен и этой женщине. — Что касается «прятания»… — он слегка наклонил голову, и его взгляд стал таким же оценивающим, как и её. — Исследование информации в центральном архиве — это не укрытие. Это сбор данных. Без данных любая сила, даже самая внушительная, слепа. А вы, судя по всему, леди Синьора, цените… осведомленность.       Он намеренно сделал паузу, дав ей понять, что распознал в ней не просто любопытную даму, а кого-то, кто «ценит осведомленность» — дипломатичный намек на её принадлежность к разведывательному аппарату Фатуи. Он не назвал её Предвестником, но дал понять, что видит суть.       На губах Синьоры дрогнуло что-то вроде уважительной насмешки. — Проницательно. Очень проницательно для… существа вашего рода. Да, данные — это сила. И я рада, что вы это понимаете. — она скользнула взглядом по его тетради в синем переплете, по букету сесилий в руках у Лизы. — Надеюсь, ваши «данные» приведут вас к успеху. Было бы… интересно наблюдать. Удачи в вашем… предприятии.       Она слегка кивнула, больше себе, чем им, развернулась и пошла прочь. Её шаги по-прежнему были бесшумными и величавыми. Холод, что принесла с собой, постепенно рассеивался, но тревожный осадок оставался.       Лиза выдохнула, когда Синьора скрылась из виду. Она обернулась к Донателло. — Ты…справился. Блестяще. Она редко отступает, даже в разговоре.       Донателло медленно опустился обратно на скамейку. Адреналин отступил, оставив после себя холодную, ясную тревогу. — Она знала. Просто получила то, за чем пришла, — тихо сказал он. — Визуальный контакт, оценка моего поведения, реакций, уровня интеллекта и степени угрозы… Подтверждение. Мои уклончивые ответы для неё показали, что нам есть что скрывать, и что мы действуем осознанно. Она теперь знает, что мы не просто грубая сила. Это… меняет расчеты. — Но всё же, ты нашел подходящие для неё слова. Такие, как она, привыкла, что перед ней трепещут или стараются избегать взглядов.       Она взглянула на него: — Давай вернёмся в библиотеку. Там, по крайней мере, можно избежать нежелательных персон и вернуться к нашим занятиям.

***

      Атмосфера в холле поместья «Рассвет», обычно прохладная и молчаливая, сейчас была густой, как смола. Её наполняло не разочарование, а тревожное, тяжелое ожидание, прерываемое лишь шагами и приглушенными голосами.       Первыми Дилюк, Люмин и Паймон, втащившие полубесчувственного Рейзора, увидели Эмбер. Девочка-следопыт сидела на ступеньке лестницы, её лицо было бледным, а в глазах стоял испуг, смешанный с остатками азарта. Рядом с ней, свесив ноги с перил, сидел Микеланджело, но его обычная улыбка куда-то испарилась. Он был серьёзен и задумчив, что выглядело на нём куда страшнее любой ярости. А в тени колонны, с грацией сказочной героини, восседала девушка в чёрно-фиолетовом платье с повязкой на глазу — Фишль. Её загадочный вид контрастировал с реальной, неподдельной взволнованностью, которую она пыталась скрыть за высокопарными жестами. — Вы… вы тоже… — начала Эмбер, увидев их и окровавленного Рейзора. Она вскочила. — О, Барбатос! Кто это? Что случилось? — Позже, — отрезал Дилюк, пронося Рейзора мимо к дивану. — Кипятка, чистых бинтов, спирта и той зеленой настойки с верхней полки в моей лаборатории. Быстро!       Пока они хлопотали, в дверь с грохотом ввалился Рафаэль. Его панцирь и повязки были в грязи и водорослях, лицо искажено глухой, кипящей злостью. Он швырнул на пол мокрый, пустой мешок для образцов. — Чёрт бы побрал этого мальчишку! — проревел он, не обращая внимания на новоприбывших. — Таскал меня по всему озеру, напевал про «намёки волн» и «шёпот звёзд в воде»! А потом — хоп! И нет его! Исчез, оставив меня одного тыкать палкой в тину! Ни слезы, ни барда! Идеально!       Его взгляд упал на Дилюка, перевязывающего Рейзора, и на остальных. — А у вас что за цирк? Нового нашли? И что с остальными? Где Лео?       Тишина в ответ была красноречивее крика. Именно в этот момент донесся тревожный топот и фырканье. Во внутренний двор вбежали двое лошадей — те самые, сильные и выдержанные жеребцы, которых Дилюк дал Леонардо и Эоле. Они были с диким, испуганным блеском в глазах. Сёдла были на местах, но перевёрнуты набок, стремена болтались пустыми. На боку одного из коней алела длинная, неглубокая царапина — будто от удара когтя или очень острого камня.       Ледяная тишина воцарилась в зале. Даже Рафаэль замолчал. — Они… они не вернулись, — тихо проговорила Люмин, и её голос прозвучал оглушительно громко. — А мы… мы видели Двалина, — выпалила Эмбер, будто стремясь заполнить пустоту хоть какими-то словами. — Он был… он в агонии. Но Майки… он сделал что-то. Он не испугался, а подошёл к нему начал… говорить. И дракон… он ответил. Это длилось недолго, к сожалению. Потом из тени выскочил этот… слуга Бездны, и Двалин с ревом улетел.       Все взгляды устремились на Микеланджело. Тот медленно кивнул, глядя куда-то в пространство. — Да. Как у парня, который потерял всё и не знает, куда деть свою силу. Жаль было… Эта девица, — он кивнул на Фишль, — Потом помогла нам отбиться от парочки хиличурлов, которые прибежали. — Сияющая принцесса во тьме, Фишль, и её верный спутник Оз в облике ворона, сочли своим долгом прийти на помощь странствующим рыцарям в их благородном, но отчаянном квесте! — провозгласила Фишль, но её голос дрогнул в конце.       Дилюк закончил накладывать временную повязку на рану Рейзора и поднялся. Его лицо было каменным. Он обвёл взглядом зал: истекающий ядом волчонок из Вольфендом, разгневанный Раф, потрясённые Эмбер и Майки, загадочная незнакомка, перепуганная Паймон и Люмин с пустыми руками. И два пустых седла. — Значит, и сегодня мы не добились успеха. Более того, двое других ещё не вернулись.       Он сделал паузу, и в его голосе зазвучала сталь, знакомая по ночным рейдам.       Тяжелое молчание в зале было внезапно разорвано негромким, но чётким стуком в дубовую дверь. Все вздрогнули. Рафаэль инстинктивно схватился за сай. Слуга, бледный от общей напряжённости, робко выглянул в прихожую и через мгновение вернулся. — Господин Дилюк… господин Альбедо, алхимик из Ордо Фавониус. Просит ночлега по пути из Драконьего хребта.       Дилюк слегка разжал пальцы. Эмбер облегченно выдохнула. — Альбедо? Но это же удача! — воскликнула она.       Дверь отворилась, и внутрь шагнул молодой человек с светлыми волосами. На его лице была привычная, мягкая и немного отстранённая улыбка, а в зелёных глазах светился живой, пытливый ум. Его взгляд, скользнув по Дилюку и Эмбер, тут же зафиксировался на остальных обитателях зала.       Он увидел Микеланджело и Рафаэля. Его брови едва заметно поползли вверх. Взгляд стал пристальным, аналитическим, будто он мысленно начал набрасывать их анатомические схемы. Затем он заметил Люмин и Паймон — одну с мечом и перепачканной в саже и крови одеждой, другую — дрожащую и заплаканную. И наконец, его глаза упали на Рейзора, распростёртого на диване с грубой, кровавой повязкой.       Исследующий интерес в глазах Альбедо вспыхнул, как факел. — Кажется, я удачно зашёл, — произнёс он спокойно, его голос был ровным и мелодичным. Он слегка склонил голову в сторону Дилюка. — Извините за вторжение, господин Дилюк. Дорога с хребта выдалась долгой, а вид на ваше поместье всегда предвещает… гостеприимство. Но я вижу, я застал не просто вечерний отдых. — Альбедо, — кивнул Дилюк, напряжение в его плечах немного спало. — Ты появился вовремя. У нас критическая ситуация.       Эмбер подскочила к алхимику. — Альбедо, это наши новые друзья! Черепахи из другого мира! А это Люмин и Паймон! А это… — она неуверенно кивнула на Рейзора, — …Рейзор. Его ужалил… акромантул. Мы думали, их не осталось в Тейвате! — Акромантул? — Альбедо сделал шаг вперёд, к дивану, его взгляд стал ещё острее. — Крайне интересно. И… крайне опасно.       Он уже не спрашивал разрешения. С лёгкостью, выдававшей недюжинную силу, он отодвинул приготовленную Дилюком аптечку и опустился на колени рядом с раненым. Его движения были быстрыми, точными и безжалостно профессиональными. Он снял временную повязку, и его лицо на мгновение стало серьёзным. — Яд уже циркулирует. Обычные средства не помогут. Но… — он повернул голову к Дилюку. — У тебя в запасах должен быть кристаллизованный плавиковый шпат и корни серебряного лотоса с Циньюнь? И чистый спирт.       Дилюк, не задавая лишних вопросов, кивнул слуге, который тут же бросился исполнять поручение. Фишль, наблюдавшая за этим со своей колонны, торжественно воздела руку. — Воистину, сама судьба привела в эти чертоги искуснейшего из алхимиков, дабы врачеванием своим одолеть тень неминучей гибели! Оз, ворон ночной, свидетельствует!       Альбедо, не отрываясь от осмотра раны, слегка улыбнулся. — Благодарю за лестную оценку, госпожа Фишль. — затем он поднял взгляд на черепах. Его глаза блестели чистым, незамутнённым научным восторгом. — А вас… мне определённо нужно изучить. Разумные рептилии, владеющие боевыми искусствами и, судя по морфологии, прошедшие через мощнейшую, направленную мутагенную трансформацию. Это беспрецедентно. Вы согласились бы потом ответить на несколько вопросов? В сугубо научных целях, разумеется.       Рафаэль, всё ещё кипящий от злости, фыркнул. — Ещё один любопытный. Ладно, только если после того, как мы найдём Лео и Эолу. — Леонардо и рыцарь Эола пропали, — коротко пояснил Дилюк, пока Альбедо начинал промывать рану Рейзора принесённым спиртом. — Их лошади вернулись из ущелья Дадаупа одни, перепуганные.       Альбедо на секунду замер, затем кивнул, продолжая работу. — Ущелье Дадаупа? Место неспокойное. Но сначала нужно стабилизировать этого пациента. Яд акромантула поражает нервную систему и медленно парализует жертву. Мой антидот будет… экспериментальным, но у меня есть теория. — он уже растирал в ступке принесённые корни, его движения были гипнотически точны. — А пока он действует, вам следует планировать поиски. И, — он снова взглянул на Люмин, — Мне бы очень хотелось услышать полный отчёт о встрече с акромантулом. Его появление так близко к городу… тревожный знак.       В комнате, где минуту назад царили хаос и безысходность, появился новый ритм. Размеренный, уверенный, подчинённый логике и алхимии. Альбедо, словно островок спокойного разума в бушующем море проблем, взял на себя одну, но критически важную задачу. Его присутствие не решало всех проблем — пропавшие товарищи, ядовитые пауки, слуга Бездны и улётный бард никуда не делись. Но теперь у них был гений алхимии, который мог дать Рейзору шанс. И, возможно, помочь разгадать другие загадки, с которыми столкнулась эта невероятная команда.

***

      Холодное великолепие люстр отеля «Гете» отражалось в ледяных глазах Синьоры. Она стояла у окна своего номера, глядя на освещенные огнями улицы Мондштадта, но видела не их, а образ высокого фиолетового мутанта с его спокойным, аналитическим взглядом. Существо было… интересным. Неожиданным фактором. Помехой? Возможно. Но пока что — просто курьез.       Дверь в номер, которую она не запирала (кто посмеет войти без спроса?) бесшумно отворилась. В проеме возникла другая фигура, высокая и худая, в маске, скрывающей верхнюю часть лица. Плащ небрежно волочился по паркету. — Я слышал, ты снизошла до личной встречи с новыми… гостями, — раздался спокойный, безэмоциональный голос Дотторе.       Он вошел, не спрашивая разрешения, его взгляд скользнул по роскошной обстановке с видом исследователя, рассматривающего примитивный образец культуры. — Занятный вид, не правда ли? Физиология, судя по описаниям, бросает вызов всем известным законам биологии Тейвата.       Синьора не повернулась. Её отражение в стекле оставалось бесстрастным. — Твои «исследовательские» щупальца протянулись сюда удивительно быстро, Дотторе. Или ты просто следовал за мной, как голодная гончая, в надежде подобрать чьи-то объедки? — её голос был тихим, но каждый звук был отточен, как лезвие бритвы, и пропитан ядом чистого, неподделенного презрения.       Ученый-маг лишь издал короткий, сухой звук, отдаленно напоминающий смех. — Обижаешь. Я всегда интересуюсь аномалиями. А эта… команда, судя по всему, представляет собой целый букет аномалий. Особенно тот, с кем ты беседовала. В его глазах был… расчет. Не страх, не благоговение. Интересно, что он успел вычислить о тебе за те несколько минут. — Он вычислил ровно столько, сколько я позволила, — холодно парировала Синьора, наконец оборачиваясь к нему.       Её осанка, её взгляд — все кричало о непреодолимой дистанции, которую она устанавливала между собой и этим «собирателем образцов». — И твои игры с «материалами» здесь нежелательны. Ты своим бездумным ковырянием в недрах всего живого можешь спугнуть более важную дичь.       Дотторе склонил голову набок, будто рассматривая редкий, но неприятный экземпляр. — Более важную? Ах, да. Твоя личная охота. «Сердце» старого бога. Сентиментально. И, должен заметить, чрезвычайно узконаправленно. Пока ты сосредоточена на одном артефакте, я изучаю саму природу новых сил в этом регионе. Эти пришельцы… они словно пришли из другого набора законов бытия. Представь, какие перспективы это открывает.       Синьора сделала легкий, изящный шаг в его сторону. Воздух вокруг неё похолодел на несколько градусов, на поверхности хрустальной вазы на столе выступил иней. — Перспективы? — прошептала она, и в её голосе зазвенела опасная, тонкая сталь. — Единственная «перспектива», которая тебя должна волновать, — это не переходить мне дорогу. Это задание — мое. Санкционировано Её Величеством Царицей лично. Твои… научные амбиции не должны вносить хаос в отлаженный план. Твоя роль — наблюдать, записывать и не мешать. Если эти «черепахи» станут помехой, я разберусь с ними сама. Без твоих гротескных экспериментов. Не путайся со своими «исследованиями» у меня под ногами! Понятно?       Они стояли друг против друга: Ледяная Леди и Безумный Ученый. Два типа опасности, два абсолютно несовместимых подхода, скованные одной организацией и взаимным отвращением.       Дотторе выдержал её ледяной взгляд. Под маской, должно быть, кривились губы в усмешке. — Как всегда, прямолинейна и очаровательна, Синьора. Не беспокойся. Я не буду портить твою… хореографию, но если твои методы окажутся недостаточными, и эти «аномалии» проявят что-то по-настоящему уникальное… — он сделал паузу, давая угрозе (или обещанию) повиснуть в воздухе. — …тогда они станут моим материалом. В конце концов, мы служим одной цели. Просто разными путями.       Он развернулся, и его плащ взметнулся, едва не задев дорогую вазу, и вышел так же бесшумно, как и появился, оставив после себя лишь ощущение нечистого, любопытствующего присутствия.       Тишина номера, еще не рассеявшаяся после его визита, была нарушена легким, почти неслышным стуком в дверь. Не дожидаясь ответа, вошла девушка в стандартной, но безупречно сидящей форме агента Фатуи. Её лицо было бесстрастной маской, глаза опущены в почтительном, но не рабском, ожидании.       Синьора не обернулась. Её взгляд был прикован к темному силуэту собора, вырисовывавшемуся на фоне ночного неба. — Ты получила досье, — это был не вопрос, а констатация. Её голос звучал ровно, без интонаций. — Так точно, госпожа Предвестник, — тихо ответила подручная. — Ужас Бури. Элементаль высшего порядка, порождение ярости самого Двалина. До сих пор уклонялся от всех попыток поимки нашими силами. Выследить и убить его будет… нетривиальной задачей. — Я не просила оценить сложность. Я отдаю приказ, — ледяные ноты в голосе Синьоры заставили агентшу выпрямиться еще больше. — Мобилизуй отряды. Цель — не просто уничтожение. Я хочу, чтобы его гибель была громкой. Яркой. Достаточно болезненной, чтобы эхо его агонии докатилось до самых глубин небес.       Теперь агент подняла взгляд, в ее глазах мелькнуло понимание. — Чтобы спровоцировать самого Архонта… Заставить его проявиться. Раскрыться.       Уголок губ Синьоры дрогнул в подобии улыбки. — Сентиментальный дурак не вынесет мучений своего творения. Он обязательно покажется. И когда он откроет свою сущность, чтобы утешить или отомстить… Сердце будет у нас. — она наконец повернулась, и её взгляд, холодный и бездонный, впился в подчиненную. — Есть вопросы?       Агент на секунду заколебалась, что было для неё крайне несвойственно. — Герои, госпожа. Искательница с проводником и… новые существа. Они активно ищут способы спасти Двалина. Если они узнают об охоте на Ужас Бури… они вмешаются. Это неизбежно.       На лице Синьоры не дрогнул ни один мускул. Но в ее глазах вспыхнул тот самый холодный, расчетливый огонь, что появлялся при мысли о Дотторе. — Это не просто «вмешательство». Они станут помехой. И, что еще хуже, — приманкой для любопытствующего шакала, который только что был здесь, — её голос стал тише и опаснее. — Доктор считает их «интересным материалом». Он захочет заполучить их целыми и невредимыми для своих опытов.       Она сделала паузу, наслаждаясь мрачной иронией ситуации. — Поэтому твой приказ касательно них предельно прост. Если они появятся на горизонте вашей операции… если они попытаются встать между вами и целью…       На её ладони, обтянутой тонкой перчаткой, начал расти и переливаться бледным сиянием кристаллик инея. — Убить. На месте. Без колебаний, без попыток пленения. Я не позволю им стать очередным экспонатом в его коллекции уродцев. Пусть ищет новые материалы в другом месте. К тому же, — ее голос стал почти шепотом, полным ядовитого удовлетворения, — Это выбьет почву из-под ног у нашего «коллеги». Он не получит свой «материал». А я получу чистоту операции. Понятно?       Агент, побледнев, но не дрогнув, резко кивнула. — Совершенно понятно, госпожа Предвестник. Цель — Ужас Бури. Помехи — к ликвидации. Никаких трофеев для сторонних лиц. — Иди, — Синьора разжала пальцы, и кристаллик инея рассыпался в ледяную пыль, исчезнув, не долетев до пола.       Когда дверь за агентом закрылась, Синьора снова осталась одна. Она подошла к окну, положив ладони на холодное стекло. Где-то там, в темноте, бродили наивные герои, мечтая о спасении дракона. Где-то рыскал Ужас Бури, слепое орудие ярости. А где-то в тени, потирая руки, ждал Дотторе. Она смотрела на все это сверху, как на шахматную доску, на которой только что пожертвовала несколько пешек, даже не дожидаясь хода противника. Главное — не дать сбить ритм. Главное — добраться до цели. До бледного, трепещущего сердца бога, которое будет биться в её ледяной руке. И ничто — ни мутанты, ни коллега-изверг, ни сам ветер — не помешает этому.

***

      Рафаэль, до этого поглощённый своей яростью на Венти и тревогой за Лео, наконец полностью вник в смысл слов об акромантулах. Его лицо, обычно хмурое и решительное, исказила гримаса глубокого, почти физиологического отвращения. — Так, погодите-ка. Акро… что? — спросил он, морщась. — Это что ещё за тварь? Кроме этих волосатых пони? — он кивнул в сторону Рейзора.       Паймон, всё ещё дрожащая, но оживившаяся при возможности что-то объяснить, взметнулась в воздух. — Огромные-огромные пауки! Размером с дом! Ну, не с дом... Главный у них был с повозку! А ещё другие, размером с собаку! И у них всех восемь глаз, и жвала такие… щёлк-щёлк! И плетут паутину, в которой можно запутаться, а потом они тебя съедят! Мы видели их гнёзда, и коконы, и… — Хватит! — рявкнул Раф, брезгливо передёрнув плечами, будто по его панцирю пробежали полчища мелких пауков.       В его голове невольно всплыли картины: он и братья, ещё до встречи в городе, скрытно патрулировали окраины, отражая набеги хиличурлов и помогая Люмин с поручениями. Они обходили Вольфендом стороной. Лео сказал, что лес «пахнет старой кровью и чужими территориями». — Пауки? — проскрипел он. — Огромные… говорящие… пауки? И вы с ними… разговаривали?       Его передёрнуло так сильно, что Микеланджело фыркнул, но быстро сделал серьёзное лицо, увидев выражение брата. Раф представил себе размер Арагога. Потом умножил его на сотни паучат, о которых все говорили. Потом представил, как эта чёрная, щелкающая масса могла бы облепить их в те первые дни, когда они, ещё не зная города, скрывались в его окрестностях. — Чёрт… — выдохнул он с глубокой, искренней благодарностью. — Нам так повезло, что мы тогда не полезли в этот ваш Вольфендом… Я бы… я бы… — он снова содрогнулся, не в силах даже закончить мысль. — Гнездо уничтожено, — сухо констатировал Дилюк, наблюдая за реакцией черепахи. — Огонь очистил логово. Основная особь мертва, но… — То есть они разбежались! — ужаснулся новой мысли Раф. — Значит, теперь эта… эта ползучая мелочь расползлась по всем окрестностям?! Блеск! — Это также означает, — вмешался Альбедо, заканчивая упаковывать свои инструменты, — Что в лесу мы можем найти если не живого, то мёртвого акромантула для извлечения желёз. Это необходимо для полного антидота. И да, — он добавил, заметив новую волну отвращения на лице Рафаэля, — Возможно, придётся его… потрошить. Науке иногда требуются неприятные процедуры.       Рафаэль просто застонал, потирая ладонью лоб. А Дилюк, глядя на карту Мондштадта, лежавшую на столе, продолжил: — Они бежали не вразброс. Они целенаправленно устремились к руинам старого Мондштадта, к логову. Вопрос: зачем? Что может манить таких существ?       Тишину, последовавшую за вопросом, нарушил лёгкий, певучий голос, донёсшийся с балкона на втором этаже: — А потому, что гнев дракона — слаще мёда для всякой нечисти, что привыкла питаться чужим кошмаром.       Все вздрогнули и подняли головы. На перилах, свесив ноги и перебирая струны лиры, сидел Венти. На его лице играла обычная беззаботная улыбка, но в глазах, цвета неба, стояла глубокая, немыслимая для простого барда усталость, а в уголках губ таилась тень древней печали. На его одежде не было ни пылинки, хотя от него веяло запахом дальних ветров и звёздной пылью озера Звездопада. — Ты! — взревел Рафаэль, делая шаг вперёд. — Где ты шлялся, лентяй?! — О, милый друг Рафаэль, я собирал материал! — Венти легко спрыгнул вниз, приземлившись бесшумно, как падающее перо. — И, кажется, собрал нечто куда более важное, чем слеза в озере. Историю. Старую, пыльную и очень, очень колючую. — его взгляд скользнул по Рейзору, по встревоженным лицам, остановился на Альбедо и его Глазе Бога Гео, и в нём мелькнуло что-то вроде признания. — Услышать её стоит всем. Особенно тем, кто собирается соваться в логово Бури.       Он откинул голову, перебрал струны, и зазвучала не весёлая таверная мелодия, а низкая, скорбная, эпическая нота.

«Внемлите же, друзья, повестью о днях,

Когда лишь ветер пел среди камней,

До городов, дворцов, людских становек,

И мир пылал в жестокости своей.

Тогда из трещин в самой сути мира,

Где тень легла на вечный светоч дна,

Вползли творенья слепого вида—

Восьминогие чада страха.

Их пасть— кинжал, их взор — восьми морей,

Их шёлк— саван для птиц, зверей, гигантов…

Они не знали страха и властей,

Лишь голод правил легионом мрака.

Но поднялися Архонты, порядка стражи,

Хранители стихий, творцы преданий,

Чтоб смести эту скверну, этот сор,

Затмивший солнце легион титанов.

Один метнул сквозь тучи гром и молньи,

Другой вздыбил гранитные хребты,

Третий связал их льдами в бездолье,

Четвёртый же…пустил по ветру сны.

Он пел, что нет для твари места в воле,

Что вольный ветер— её смертельный яд,

И гнал их прочь от пастбищ, от раздолий,

В глухие норы, где царит закат.

И полегли творенья тьмы немалой,

Ушли в преданья, в страшные тома…

Но эхо той войны, тот гул усталый,

Хранила впавшая в кошмар земля.

Она зовёт обратно чужеверцев,

Кто питается болью и тоской,

К местам, где плачут камни, сердце меркнет,

Где скорбь витает чёрною рекой…»

      Венти сделал паузу. Его пальцы замерли на струнах. Беззаботность с него слетела, как маска. — Ужас Бури — это не просто элементаль. Это сгусток ярости, отчаяния и боли самого Двалина. Концентрация таких сильных, таких тёмных эмоций… это лучший пир для существ, рождённых из древнего хаоса. Это магнит. Они бегут туда, потому что ярость дракона для них — и пища, и защита, и сигнал к размножению. Они чувствуют его слабость и спешат ею воспользоваться. А их появление сейчас… — он отвернулся, и его голос стал тише, — …это дурной знак. Значит, рана мира, нанесённая тогда, снова открылась. И кто-то… что-то… посеяло ветер, который теперь принёс эту бурю.       В его последних словах, в том, как он избегал взглядов, висела неприкрытая вина. Альбедо, слушавший с закрытыми глазами, теперь смотрел на Венти с новым, пронзительным пониманием. — Значит, слеза Двалина… могла стать тем самым «семенем»? Катализатором, пробудившим и привлёкшим их? — Их главарь тоже её упоминал, — добавил Дилюк. — Говорил, она дала ему рост.       Венти медленно кивнул, не глядя ни на кого. — Поэзия катастроф редко бывает простой. Одно несчастье влечёт за собой другое. И чтобы остановить пауков, нужно унять бурю. А чтобы унять бурю… нужно исцелить дракона. Всё связано. Круг замкнулся. — он наконец поднял глаза, и в них снова появился знакомый огонёк, но теперь он горел над пеплом сожжённых тысячелетий. — Ну что, друзья мои необычные? Готовы ли вы к балладе, где придётся сражаться сразу с двумя кошмарами — одним древним, другим — лишь недавно родившимся из боли?       Рафаэль мрачно хмыкнул, в последний раз содрогнувшись от мысли о пауках. — Значит, снова в бой. Ладно. Лишь бы Лео был цел. А этих тварей… я передавлю, как клопов. Всех до одного. — Подождите, — подала голос Люмин. — А как же Лео и Эола? Если они разбрелись по окрестностям, значит они могли наткнуться на них! — Вообще-то ущелье Дадаупа располагается слишком далеко от Вольфендома, — успокоила ее Эмбер. — Если основная масса потянулась к руинам старого Мондштадта, вряд ли какая-нибудь тварь могла туда добраться. — К тому же, — добавил Альбедо. — Молодые особи акромантулов очень пугливые и не отличаются особой храбростью, тем более на поверхности. Их привычный ореол обитания — подземелья. Единственное, что может вынудить их напасть — голод. — Им же дороже, — усмехнулся Микеланджело. — Лео не из тех, кто испугается при виде щёлкающего таракана, в отличие от…       Рафаэль отвесил ему затрещину. — И всё равно, рыцарям будет необходимо осмотреть окрестности. На всякий случай, — подытожил Альбедо. — Я доведу всё до магистра, когда прибуду в штаб.       Казалось, вопросы закончились. Почти. — А как быть с Лео и Эолой? — запереживала Паймон. — Думаете, без лошадей они найдут путь назад? — Эола — капитан разведывательного отряда Ордо Фавониус. Она хорошо знает местность Мондштадта и пути, ведущие к нему, — успокоила Эмбер. — Я уверена — они не пропадут. — Тем более, с ней Леонардо, — поддержал Микеланджело. — Уж если с ней он, то они точно справятся.        Дилюк решил подвести итог: — Если утром они не объявятся, мы отправимся на их поиски. Они хорошие бойцы, но бросать их тоже нельзя. Давайте лучше отдохнём, а утром будем решать что делать.       Рафаэль повернулся к нему с лёгкой тревогой: — Слушай, а ты случайно держишь собак у себя в поместье? — Зачем? Боишься, что ночью в поместье заползет один из паучат?       Микеланджело и Эмбер фыркнули, но тут же взяли себя в руки. — Знаешь, уж лучше слышать лай за окном, чем щёлканье под ухом. — серьезно отметил Раф.       Дилюк кивнул. — Тоже верно. Я, пожалуй, распоряжусь, чтобы завтра проверили территорию. Мне бы тоже не хотелось иметь членистоногих гостей на своей территории.       В пылу всего этого Микеланджело забыл упомянуть, что слуга Бездны, с которым они встретились в лесу, был частью их мира. Но вспомнил он об этом только к утру.

***

      Тишина библиотеки Ордо Фавониус была иной. Свет из окон сменился на огонь от свечей и люстры на потолке. Воздух пах старой бумагой, чернилами орешника и лёгким ароматом чая, который Лиза заварила на маленькой жаровне.       Донателло сидел, снова склонившись над листом, с высунутым от напряжения кончиком языка. Его трёхпалая рука, обычно способная собирать микрочипы, с трудом выводила замысловатые завитки тейватской скорописи. — Нет-нет, сладкий, — мягко поправляла Лиза, указывая пером на его работу. — «Эта» — это крючок вверх, а не вниз. Ты пытаешься нарисовать якорь, а нужно — взмах крыла птицы. Вот так.       В этот момент дверь в библиотеку с лёгким скрипом приоткрылась, и внутрь, словно боясь нарушить священную тишину, заглянула девушка с большими очками и нежно-зелёными, застенчиво прячущимися за чёлкой волосами. Это была Сахароза. В её руках она бережно несла нечто, завёрнутое в мягкую ткань, — упругий продолговатый предмет размером с дыню. — М-мисс Лиза? Простите за беспокойство… — прошептала она, но её взгляд тут же упал на Донателло, и все слова застряли у неё в горле. Её глаза за стёклами очков стали огромными. — О-о-ой! Вы… Вы и есть…       Лиза улыбнулась, наблюдая за реакцией юного алхимика. — Да, Сахароза, это он. Один из наших необычных гостей. Донателло, это Сахароза, ассистентка мастера Альбедо и весьма перспективный алхимик сама по себе.       Донателло отложил перо и вежливо кивнул, чувствуя на себе пристальный, чисто научный интерес, лишённый всякой брезгливости или страха. Её взгляд напоминал взгляд самого Альбедо, только более робкий и восторженный. — Приветствую. Лиза мне о вас рассказывала. Говорила, вы один из успешных алхимиков в городе.       Сахароза покраснела до кончиков ушей. — О, нет-нет, я просто… экспериментирую… А вы… ваша морфология… о, простите! — она спохватилась и протянула свёрток. — Я это… нашла. Вернее, мне отдал один человек из гильдии искателей приключений. Сказал, что он выглядит, как «окаменевшее яйцо вымершего пернатого змея». Но я провела базовый спектральный анализ… это не камень. Это биологический кокон со сложной сахаридно-белковой структурой и признаками очень-очень медленного метаболизма. Я не рискнула вскрывать его в лаборатории одна… Мастер Альбедо ведь ещё не вернулся с хребта.       Лиза с профессиональным интересом взяла свёрток, развернула ткань. На столе лежал предмет, действительно похожий на крупное яйцо, но его оболочка была не скорлупой, а упругой, бархатисто-серой субстанцией, испещрённой тонкими прожилками, слабо пульсирующими янтарным светом. — Интригующе, — произнесла библиотекарь. — Похоже на кокон какого-то членистоногого, но масштабы… Сахароза, дорогая, у тебя с собой реактивы для более тонкого анализа? — О, да! В моей сумке! — девушка оживилась, и на время робость отступила перед научным азартом.       Пока Лиза и Сахароза углубились в обсуждение химических тестов и возможного происхождения кокона, отойдя к дальнему столу с ретортами и горелками, Донателло снова взялся за свою азбуку. Тишина снова наполнилась лишь шепотом их голосов, бульканьем жидкостей и скрипом его пера.       Так прошло, возможно, с полчаса. Донателло уже заканчивал строку, как вдруг его острый слух уловил новый звук. Не бульканье, не шёпот. Тихий, но отчётливый треск, похожий на лопнувшую сухую яичную скорлупу, но приглушённы       Он поднял голову. Звук шёл с того стола, где лежал кокон. Лиза и Сахароза, увлечённые кипящей колбой, его не слышали. Донателло осторожно поднялся и подошёл ближе. Кокон действительно изменился. Бархатистая оболочка порвалась на макушке, и из трещины сочилось немного прозрачной, быстро застывающей на воздухе жидкости. Что-то внутри шевелилось.       И тогда произошло чудо. Из кокона, отталкиваясь восемью маленькими, пушистыми лапками, выбрался… котенок. Его тело было покрыто короткой, нежной шерстью необычного дымчато-серого с медным отливом цвета. Но вместо четырёх лап у него было восемь — не длинных и жутких, как у паука, а пропорциональных, крепких и тоже пушистых, заканчивающихся мягкими подушечками. На милой, кошачьей мордочке с небольшими кошачьими ушками, помимо двух больших, круглых изумрудных глаз, светились ещё две пары крошечных, сверкающих точек по бокам головы. Хвоста не было вовсе. Существо потянулось, его спинка выгнулась в восьмисуставной дуге, и издало звук, представлявший собой нечто среднее между мурлыканьем и тихим щелканьем: «Мрр-клк-клк!»       Донателло застыл, его аналитический ум отчаянно пытался классифицировать увиденное. Гибрид. Идеальный, жизнеспособный гибрид паукообразных и млекопитающих на клеточном уровне. Это было невозможно по всем законам биологии его мира. Но здесь, в Тейвате… «Биоалхимия?», — тут же сообразил он.       Маленький паукот, обнюхав воздух, повернул свою многоокую мордочку прямо к Донателло. Он не испугался его огромной, фиолетовой фигуры. Наоборот, его большие глаза сузились от любопытства. Он сделал несколько неуверенных шажков, все восемь лапок двигались в удивительно гармоничном порядке, и уткнулся мордочкой в ладонь Донателло, снова мурлыча.       И тогда он заметил нечто ещё. В разорванном, опустевшем коконе, среди застывшей слизи, лежал не камень, а сверкающий алый кристалл. Он был размером с голубиное яйцо, идеальной огранки, и из его глубины исходил ровный, тёплый свет, а вокруг него тихо вились, словно пылинки, микроскопические частицы пламени. Он знал, что это. Описания Люмин, записи в свитках, которые он изучал ночью — всё сходилось. Слеза Двалина.       Паукотик, заметив интерес Донателло к кристаллу, ловко вскарабкался по его панцирю (все восемь лапок цеплялись с удивительной точностью) и устроился у него на плече, удобно уткнувшись в шею. Его мурлыканье стало громче.       Донателло осторожно, почти с благоговением, взял кристалл. Он был тёплым на ощупь, и в пальцах отдавалась лёгкая, едва уловимая вибрация — словно застывший стон или отголосок далёкого, мощного сердца. Радость, острая и чистая, вспыхнула в нём. Они искали это! Цель всей миссии! И она сама упала к нему в руки, буквально вылупившись из загадочного кокона в тишине библиотеки, пока его братья рисковали жизнью где-то в лесах и ущельях. — Лиза… Мисс Сахароза, подойдите сюда!              Тихий восторг, царивший в библиотеке после чудесного «рождения», сменился сосредоточенным, профессиональным интересом. Лиза и Сахароза, преодолев первоначальный шок, приблизились. Их взгляды теперь делились между мурлыкающим существом на плече Донателло и сверкающим алым кристаллом в его руке. — Невероятная жизнестойкость, — прошептала Сахароза, осторожно протянув палец к паукоту. Тот любопытно его обнюхал и легонько ткнулся мордочкой. — Полная координация всех конечностей с момента вылупления… Температура в норме… И этот взгляд — явные признаки развитого интеллекта, не только инстинктов. Это… шедевр биоалхимии. Кто бы ни был создателем…       Но её взгляд, полный научного трепета, вскоре переметнулся на кристалл. — А это… неужели?.. — По описанию совпадает, — тихо подтвердила Лиза, её глаза сузились. — Энергетический спектр должен быть уникальным. Дай-ка взглянуть, сладкий.       Она протянула руку, чтобы принять кристалл из рук Донателло. Её пальцы почти коснулись гладкой, тёплой поверхности… «Ай!»       Лиза дёрнула руку назад, будто её ужалили. На кончиках её пальцев выступили крошечные искры статического электричества, которые с треском погасли. Она смотрела на кристалл с новым, настороженным пониманием. — Интересно… Он отталкивает. Вернее, реагирует. Моя собственная энергия, Электро от Глаза Бога… она ему словно противна. — П-позвольте мне попробовать, — робко предложила Сахароза.       Она, как алхимик, не носила Глаз Бога открыто, но её связь со стихией Анемо была естественной. Она осторожно приблизила ладонь. В воздухе вокруг её пальцев едва заметно закрутилась пара крошечных ветерков. И в тот же миг кристалл в руке Донателло вспыхнул чуть ярче, а его вибрация участилась, став резкой, почти тревожной. Сахароза вздрогнула и отпрянула. — И Анемо тоже… Он её чувствует и отвечает возбуждением, почти отторжением, — пробормотала она, глядя на свои пальцы. — Это не инертная материя. Он… живой в энергетическом смысле. И очень, очень чистый. Настолько чистый, что примеси наших стихий — даже таких благородных — вызывают у него диссонанс.       Обе особы перевели взгляд на Донателло, который спокойно держал кристалл. Он не ощущал ни боли, ни отторжения. Лишь ровное, глубинное тепло и ту самую вибрацию-стон. — У меня нет… подобных внутренних энергий, — констатировал он. — Видимо, кристалл воспринимает меня как нейтральный фон. Или, возможно, моя собственная… мутированная природа тоже является формой «чистого» искажения, которое он не распознаёт как угрозу.       Пока он говорил, паукот на его плече, устав от всеобщего внимания, ловко спустился по его руке и устроился в сгибе локтя, свернувшись восьминогим калачиком. Его крошечные боковые глазки медленно закрывались.       Сахароза, понаблюдав за ним ещё мгновение, вздохнула — смесь разочарования и научной добросовестности. — Он очарователен… и невероятно сложен. Я бы хотела провести полный анализ… Но… — она украдкой взглянула на Лизу. — Я думаю, это стоит сделать под руководством мастера Альбедо. Его методы… точнее. И у него больше опыта с такими… уникальными жизненными формами. Я бы не хотела навредить ему по неопытности.       Эти слова задели в Донателло что-то глубокое и личное. Он посмотрел на беззащитное, спящее существо у себя на локте, которое инстинктивно искало у него защиты. В его памяти всплыли смутные образы лабораторий, чужих, бесстрастных лиц, склонившихся над ним и его братьями. Страх быть изученным. Страх стать образцом. — Его будут… изучать? — спросил он, и в его обычно ровном голосе прозвучала непривычная напряжённость.       Лиза, уловив эту ноту, положила руку ему на предплечье — осторожно, избегая потревожить спавшего паукота. — Боишься за него? — Просто… Я не хочу, чтобы с ним что-то случилось. Он вот только родился… — Донателло, милый, посмотри на него. Он выбрался из кокона, сразу освоился и уже тебе доверяет. Он сильный. Не переживай, Альбедо и Сахароза не причинят ему боли. Они хотят понять, чтобы помочь. Узнать, чем его кормить, как за ним ухаживать, какая среда для него оптимальна, — она мягко улыбнулась. — Ты же не хочешь, чтобы он жил в библиотеке на чернилах и книжной пыли?       Донателло молча смотрел на пушистый комочек. Существо во сне перебирало лапками и издало тихий, щёлкающий звук. — Но он ещё совсем мал. И… он нуждается в хозяине. — Видишь? Ты уже начинаешь его понимать, — сказала Лиза. — И кто, как не ты, с твоим умом и… опытом существования «другим», мог бы стать для него лучшим покровителем? Котёнок в хороших руках. В твоих руках. А Альбедо лишь поможет убедиться, что эти руки точно знают, что делать.       Она посмотрела на кристалл. — А вот это… это нужно немедленно доставить остальным. Поможешь мне его упаковать? — Хорошо.       Лиза снова обратила взгляд на новорожденного: — Кстати, как назовёшь своего нового друга? Он же явно уже выбрал тебя.       Донателло ещё раз взглянул на спящее создание. Оно было странным, чудесным, абсолютно не вписывающимся ни в один известный ему таксономический ряд. Оно напоминало ему… его самого. — Арахнид,— он помолчал. — Но для краткости… Ара.

***

      Первые лучи солнца золотили верхушки скал, когда Леонардо и Эола двинулись в путь. Они шли молча, но не в напряжённой тишине прошлого дня, а в сосредоточенном, деловом молчании людей, знающих дорогу и свою цель. Усталость и влажная одежда тянули к земле, но ритм шага был твёрдым.       Именно Лео первым остановился, его рука непроизвольно легла на рукоять катаны. Впереди, под разлапистой сосной, лежало нечто тёмное и неподвижное. Приблизившись, они узнали труп акромантула. Того, что навещал их ночью. Его волосатое брюхо было разорвано глубокими, похожими на клыки, ранами, из которых сочилась чёрная жижа. Смерть была недавней. — Волки, — констатировала Эола, обходя труп с холодным, профессиональным интересом. — Стая, судя по следам когтей. Паук, видимо, оказался не на той охотничьей тропе. — Или слишком далеко отбежал от своего гнездовья в панике, — добавил Лео, его взгляд уже скользил дальше, в чащу. — Смотри.       Невдалеке, между двумя молодыми деревцами, переливалась на солнце свежая, липкая паутина. В её центре, отчаянно дёргаясь, бился волчонок. Одна его задняя лапа была намертво опутана цепкими нитями. Он хрипел от усилий, его глаза были полны животного ужаса.       Эола вздохнула — звук полный усталого понимания. — Законы природы. Паук стал добычей, его добыча стала ловушкой для следующего звена цепи.       Леонардо уже сделал шаг вперёте. — Он не стал добычей паука. Он застрял. И он жив. — И умрёт от голода или придёт другой хищник, привлечённый его вознёй, — парировала Эола, но без прежней жёсткости. Она наблюдала, как Лео достаёт одну из своих катан. — Это пустая трата времени и энергии. — Мы теряем пять минут, — спокойно ответил Лео, уже подходя к паутине. Он действовал осторожно, чтобы не спугнуть волчонка ещё больше. — А они у нас есть. Разве не ты говорила, что жизнь слишком непредсказуема, чтобы хоронить себя в готовых сценариях? Что ж, вот он — непредсказуемый выбор.       Эола сжала губы. Она хотела возразить, но его слова, сказанные ею же ночью, отозвались эхом. Она молча наблюдала, как его ловкие, трёхпалые пальцы, вооружённые острым, как бритва, стальным лезвием, аккуратно поддевают липкие нити. Он не рубил паутину, а перерезал её у самого основания, методично, будто разминируя ловушку. — Держись подальше от его зубов, — сухо бросила она наконец, подходя ближе. — Даже волчонок может прокусить перчатку до мяса.       Не говоря ни слова, она взяла длинную, прочную ветку и легонько, но настойчиво оттеснила морду волчонка в сторону, когда тот в панике попытался укусить приближающуюся руку Лео. Её движения были точны и лишены суеты.       Последние нити лопнули. Волчонок, почувствовав свободу, дико дёрнулся, чуть не сбив с ног Леонардо, и бросился прочь. Он промчался мимо них, даже не взглянув на своих спасителей, и скрылся в зарослях, лишь шорох листьев отметил его бегство.       Лео вложил клинок в ножны и отряхнулся. — Вот и всё. Пять минут. Теперь можем идти.       Эола посмотрела на опустевшую паутину, потом на убегающий след в траве, и наконец — на него. В её глазах читалась смесь недоумения, лёгкого раздражения и чего-то ещё — может быть, уважения к этой упрямой, нелогичной доброте. — Ты непрактичный идеалист, — заявила она, поворачиваясь и снова направляясь по тропе. — А ты циничный прагматик, — парировал Лео, шагая рядом. — Но ты помогла. — Я лишь исключила риск ненужного ранения, — отрезала Эола, но после паузы добавила, уже без сарказма: — Хотя… волк был слишком молод. Шансы выжить в одиночку у него были малы. Теперь… возможно, чуть больше. Не более того.       Они продолжили путь. Никто из них не сказал, что этот поступок что-то изменит.       Тишину тропы снова нарушила Эола, но на этот раз её голос звучал не с холодным расчётом, а с редкой, почти детской ноткой удивления. — Акромантулы… — проговорила она, оглядываясь на оставшийся позади труп. — Я читала о них в старых бестиариях в родовой библиотеке. С иллюстрациями. Очень… детальными. Считалось, что они были истреблены в эпоху войн Архонтов. Или, возможно, загнаны так глубоко под землю, что стали легендой. Видеть одного из них… даже мёртвого… это всё равно что увидеть ожившую страницу из книги ужасов детства.       Лео слушал, слегка удивлённый этим неожиданным излиянием. Он кивнул, его взгляд автоматически сканировал окрестности на предмет других угроз. И тут его внимание привлёк странный, металлический блеск в густой траве чуть в стороне от тропы, под скальным навесом. — Подожди тут, — бросил он и, не дожидаясь ответа, осторожно пробирался через кусты.       То, что он увидел, заставило его остановиться как вкопанного. Прислонённый к скале, покрытый пылью, паутиной и следами непогоды, стоял мотоцикл. Но не просто мотоцикл. Это был чёрный, брутальный, слегка потрёпанный байк Рафаэля. Тот самый, на котором его брат носился по Нью-Йорку, будучи Ночным Всевидящим. Каким образом он оказался здесь, в Тейвате? Порталы, временные разломы, странные артефакты — варианты молнией пронеслись в голове Лео.       Он подошёл ближе, смахнул пыль с бензобака, увидел знакомые царапины и вмятины. Сердце защемило — тоской по дому, по братьям. Он проверил основные узлы. Каким-то чудом, мотоцикл оказался целым. Он не был механиком уровня Донателло, но базовое понимание имел. Проверил топливо — бак был почти полон. Подключил пару отсоединившихся проводов, очистил свечи. — Что ты там нашёл? — раздался голос Эолы. Она подошла и замерла, увидев железного коня. Её глаза расширились. — Это… что? Из… вашего мира? — Да, — ответил Лео, не отрываясь от работы. Его пальцы нашли знакомые рычаги. Он вдохнул полной грудью и нажал кнопку зажигания.       Раздалось урчание, которое быстро переросло в низкий, мощный, совершенно не тейватский, рокот двигателя. Лео не мог сдержать широкой, почти мальчишеской улыбки. Звук был как кусочек дома, затерянный в чужом мире. Эола отшатнулась от неожиданного гула. — Он… жив? — спросила она, поражённая. — Очень даже, — отозвался Лео, газуя. Двигатель взревел в ответ. Он оседлал байк, почувствовав под собой знакомую вибрацию. — И, кажется, готов к работе. Это сэкономит нам время.       Эола смотрела на него, потом на ревущую машину, с выражением глубокого скепсиса и нескрываемого любопытства. — Ты предлагаешь… оседлать этого железного коня? — Ну, считай это ещё одним способом компенсировать последствия моих вчерашних действий. К тому же, я знаю, как им управлять. Да и потом, это быстрее, чем пешком, и куда интереснее, — Лео обернулся к ней и, после секундного колебания, кивнул на место позади себя. — Садись.       Эола замерла. Принять такое предложение означало нарушить все возможные представления о приличиях, безопасности и здравом смысле. Но мысль о четырёх часах пешего марша по пыльной дороге, промокшей и уставшей, перевесила. Она сжала губы, подошла, села на узкое пассажирское сиденье, стараясь сохранять как можно больше дистанции. Её руки нерешительно опустились на его плечи, а потом, когда Лео тронулся с места и мотоцикл рванул вперёд, инстинктивно вцепились в его панцирь, обхватив его талию.       Лео вздрогнул от неожиданного прикосновения. Её хватка была сильной, уверенной, но сама близость, тепло её тела за его спиной вызвало внезапную волну смущения. Единственной девушкой, которую он когда-либо возил на мотоцикле, была Карай, и то это было во время погони или побега, а не… вот так. Он заставил себя сосредоточиться на дороге, на рычании мотора, на ветре, который уже трепал его повязку и волосы Эолы. Но ощущение её рук, обнимающих его, оставалось ярким, тревожным и странно приятным пятном внимания в его сознании.       Они сделали короткую остановку на каменистом выступе, чтобы свериться с направлением. Эола, всё ещё крепко держась за Лео (хотя теперь скорее по привычке, чем из страха), указала на едва заметную дымку вдалеке. — «Рассвет». Ещё полчаса, если твой… железный конь не сбросит нас со скалы.       Лео, заглушив двигатель, улыбнулся: — Он выдержал путь из нашего мира сюда. Пару десятков километров по пересечённой местности для него — разминка.       Он завёл мотоцикл снова, и они понеслись дальше, оставляя за собой облако пыли. Когда они выехали на открытую возвышенность, поместье Дилюка открылось перед ними во всей красе: красные крыши, строгие линии, виноградники, уходящие к горизонту. — Доберёмся? — крикнула Эола на ухо, чтобы перекрыть шум ветра и мотора. — Без проблем! — уверенно отозвался Лео, и в его голосе слышалась непривычная для неё лёгкость, почти беззаботность.       Когда они снова замедлили ход на более ровном участке, Лео бросил ей: — Знаешь, в моём мире лошади — это редкость, почти диковинка. Дети от них в восторге. А здесь, я смотрю, к ним относятся как к средствам передвижения — практично и без романтики.       Он сделал паузу, ловко объезжая выбоину. — А вот что одинаково в любом мире… так это то, что девушки, которых катают на мотоцикле… или на коне… в глубине души обычно получают от этого удовольствие. Даже если делают вид, что нет.       Эола фыркнула у него за спиной, но не стала отрицать. Вместо этого, к его удивлению, она спросила тише, почти задумчиво: — А в твоём мире… это считается ухаживанием? Такие поездки?       Лео замер на секунду, затем осторожно ответил: — Иногда… Но чаще — просто как способ побыть вместе. Показать доверие. Здесь же… я просто пытаюсь доставить нас целыми и невредимыми. И, возможно, немного впечатлить вас нашим «варварским» транспортом.       Он почувствовал, как её пальцы слегка разжали хватку на его панцире. — Ты преуспел только в первом, — сухо заметила она. — Что до впечатлений… я ещё не решила. Оглушительный рёв этого агрегата — это лучше или хуже, чем запах конюшни. Теперь прибавь ходу. Мне не терпится слезть с этого… седла и надеть сухую одежду. И посмотреть на лицо Дилюка, когда он увидит, на чём мы вернулись.       Лео ускорился, скрывая улыбку. Возможно, она и не признается, но в том, как она теперь держалась чуть увереннее, как её волосы развевались на ветру вместе с его повязкой, он уловил тот самый оттенок удовольствия, о котором говорил.