На берегу безымянной реки

***

      Петербург не щадил.       Который день подряд город был обрамлён липким туманом и таинственным сумраком по особенно ветренным вечерам, как лианами, что, конечно, вполне присуще и пора бы уже привыкнуть, но Леонтьев не смог. Слякоть, пронизывающий до ниток дождь, плавучие тучи беспощадно угнетали, особенно после сияющей, но шумной и до боли чужой Москвы. Софора за окном, что тогда так радовала глаз по удачно солнечным утрам, приуныла, казалось, угрюмо впала в спячку раньше положенного. Леонтьева не спасал ни чай с сухими фруктами, ни чтение; от связного по смыслу набора слов и предложений в голове начинало что-то шуршать, цепляться ногтями изнутри... А ведь в Москве до ужаса не хватало пыльных книг. Леонтьева окружили злые глаза прохожих, унывающие дворники подле подъездов, разговоры о революции и царе, вездесущий ливень и отсутствие чего-то жизненно необходимого в сердце.       — Сегодня туманно, не правда ли?       Он появился неожиданно. Почти из воздуха, почти из пустоты. Леонтьев не помнит, откуда в его голове появился последний образ.       В тот хмурый вечер, очевидно, был туман, а на душе — метель. В глазах Леонтьева отчётливо отразились золотые корни, божественные флисовые пальцы в обрамлении колец, пальто с большим воротником (такие тогда носил каждый второй) и осиное тело, налившееся свинцом, словно спелое яблоко, мало чем отличающееся от скелета. Этот человек попросил душистую папироску и улыбнулся. Он, не оборачиваясь на собеседника, глядел на море. Его взгляд означал: «я знаю чуточку больше». Леонтьев понял: ему сопутствовал дух олигархии, новейшего времени, которые не были доступны Александру; дух вкусных обедов и шумных вечеров среди безнадёжных поэтов и умеющих заявить о себе философов, когда ты чётко знаешь себе место — не всегда тихое, но всегда знакомое. Этот человек неожиданно сильно притягивал к себе; казалось, с ним время замедляется, а все проблемы теряются в небытие; его улыбка странно успокаивала.       Ветер завывает, шепчет сквозь волосы, луну за облаками почти не видно — ещё темнее и страшнее. Не видишь, но помнишь окружающие дома с неровной кладкой. Не видишь, но чувствуешь нематериальное, намертво сидящее присутствие этого человека. Леонтьева стало преследовать шумное чувство, будто этот человек теперь всегда с ним. Леонтьев может убедиться (или попытаться поверить) в его существовании лишь по тихим субботним вечерам, встретив его подле безграничного моря. Он всегда оказывается там; в одной и той же одежде; в одно и то же время, когда ветер безудержно протискивается под пальто. Он всегда ходил в выглаженной рубашке, с лёгкой щетиной на лице и уезжал от Александра на старой машине достойного вида. Этот человек всегда приветливо улыбается, но смотрит серьёзно и проникновенно; всегда спрашивает папироску; всегда берёт его за руку, пряча её в кармане горячего пальто.       Леонтьев пытается понять: ведь он действительно может его коснуться, и касался не раз, касался тесно и медленно, надменно. Леонтьев целовал его миндальные щëки, губы и узкие плечи цвета перламутра, и этот человек целовал в ответ, прижимался всем телом и шептал: «меня кроме тебя никто не знает. И это правда больно», и Леонтьев хватал его за руку, как за единственно возможное спасение, иногда занимался сексом чуть более тёплыми ночами; у этого человека была до невозможности гладкая кожа и искрящийся взгляд. Он почти всегда молчал, лишь изредка бросая короткие фразы, как по сценарию. Александр не знал, есть ли этот человек — или это лишь плод его фантазии и он поехал головой.       — Ты существуешь?       Этот человек промолчал и загадочно улыбнулся. И Леонтьеву не нужно было что-то большее. Александр каждый раз забывал, как выглядит этот человек; в его памяти отложились лишь нежные рывки движений, шёпот на ухо, жгучее дыхание в шею — всë — но не облик. Он вспоминал его только тогда, когда снова встречался с этим человеком, чтобы потом забыть вновь. Этот человек никогда не звонил (ведь у него наверняка не было номера), никогда не приходил в гости, не принимал подарков, Леонтьев не знал, где он живёт, и этот человек никогда не появлялся у моря в иные дни; этот человек не упоминал прошлое и не говорил о будущем. Леонтьев не знал и его имени. Александр хотел вычеркнуть этого человека из заголовков мысленной газеты, но знал, что у него это не выйдет. Они лишь отыскали своё собственное местечко на дальнем склоне, с которого весь город был как на ладошке, почти обыкновенной сеткой с чётко высаженными домами; в этом месте они встретили новый, очередной 1913 год.       Этот человек никогда не показывал своё истинное лицо, хоть и смотрел на него в упор. Они не встретили день рождения Леонтьева в июне. Этот человек появлялся только поздней осенью и исчезал в середине весны. Лето у Александра прошло в смятении, ведь он не помнил, что он делал, не помнил, ел ли, не помнил, спал ли; он не помнил, существовал ли вообще. Казалось, Леонтьев исчезает вместе с ним. Но он урывками помнит то, как стучали вешалки друг о друга в его шкафу; как кто-то настойчиво стучал в дверь; тяжелое дыхание в его спину; тихие шаги в коридоре ночью с двадцать восьмого на двадцать девятое июля. У них не могло бы случиться собственной волшебной весны и знойного лета. У них не могло бы случиться собственной наполненной любовью и одновременно желчной горечью начала осени. У них случилась лишь пустота. Тихая, но оглушающая. Он уходил, когда догорал холод зимы.       Ты ведь меня не оставишь?       Не уходи от меня.       Этот человек продолжал молчать. Возможно, этот человек существовал как оболочка. Оболочка, собранная на быструю руку из всевозможных страхов Леонтьева, его нездорового воображения, желаний, вскользь брошенных слов и бредовой обыденности. Когда этот человек уходил, в голове была слышна только очень тихая мелодия. Такая, что будто бы раздавалась внутри дыры в его собственной голове. Щекотала все внутренности. Такая, что была записана на дискетах, с которых никуда ничего не исчезает. В мире, в котором никогда не бывает людей. Такая, что обволакивала цепями из закалённой стали. Леонтьев не знает. Он продолжает ходить на море летом по субботам, будто его там кто-то ждёт; он продолжает думать, что сейчас этот человек находится где-то вне — в кругу безнадёжных поэтов и философов. В отсутствие этого человека — существует лишь звенящая пустота и руки Леонтьева, которые живут сами по себе. Он перестал читать книги. Перестал жить.

***